В его поместьях темные леса
Обильны дичью вкусной и пушистой,
И путается острая коса
В траве лугов, высокой и душистой…
В его дому уменье, роскошь, вкус —
Одни другим служили образцами…
Зачем же он так грустен между нами,
И на сердце его лежит тяжелый груз!
Чем он страдает? Чем он удручен,
И что мешает счастью?.. — Он умен!
Еще недавно, по́лон силы,
Он был и ласков, и умен, —
Он понимал людей живущих
И знал людей былых времен.
Теперь осунулся всем телом,
Не говорит — бормочет вслух;
Он жив еще, порой смеется,
Но отлетел бессмертный дух!
Нет, не могу! Порой отвсюду,
Во тьме ночной и в свете дня,
Как крики совести Иуду —
Мечты преследуют меня.
В чаду какого-то кипенья
Несет волшебница дрова,
Кладет в костер, и песнопенья
Родятся силой колдовства!
Какая ночь! Зашел я в хату,
Весь лес лучами озарен
И, как по кованому злату,
Тенями ночи зачервлен.
Сквозь крышу, крытую соломой,
Мне мнится — будто я цветок
С его полуночной истомой,
С сияньем месяца у ног!
Он охранял твой сон, когда ребенком малым,
Бывало, перед ним ты сладко засыпал,
И солнца теплый луч своим сияньем алым
На щечках бархатных заманчиво играл.
Он сторожит твой сон теперь, когда, разбитый,
Больной, уставший жить, тревожно дремлешь ты,
И тот же луч зари на впалые ланиты
Бросает, как тогда, роскошные цветы…
Горячий день. Мой конь проворно
Идет над мягкой пахото́й;
Белеют брошенные зерна,
Еще не скрытые землей.
Прилежной кинуты рукою,
Как блестки в пахотной пыли,
Где в одиночку, где семьею,
Они узором полегли...
Во всей красе, на утре лет
Толпе ты кажешься виденьем!
Молчанье первым впечатленьем
Всегда идет тебе вослед!
Тебе дано в молчаньи этом
И в удивлении людей
Ходить, как блещущим кометам
В недвижных сферах из лучей.
Дни и ночи жизни,
Шли они, плодились,
Все, молчком, куда-то
Словно провалились,
И, нырнувши в волны
Камнями, не споря,
Спят под гул и грохот
Взявшего их моря!
Животворящий блеск весны
Взглянул на землю с вышины;
Из-под разрыхленных снегов
Зеленый тронулся покров,
Сквозь голубые полыньи
Вздохнули волны и струи,
И день намного стал длинней,
И небо дальнее синей...
Все чаще говорить приходится — «забыл»,
И все яснее мне, что я совсем «устал»;
Все чаще слышат те, с кем говорю — «я был»,
И, что ни день, твержу все чаще — «я желал».
Все реже сознаю, что «радость ждет меня»,
Совсем не говорю — «я жажду, я ищу»;
И в слабых проблесках темнеющего дня,
Оскудевающий, надеюсь и молчу...
Малость стемнело, девица поет,
Машет платочком, ведет хоровод;
Ходят над грудью и ленты и бусы.
Парни опешили! Экие трусы!
Будто впервые признали они
Этих очей зоревые огни,
Будто глядят на девицу впервые!
Спевшийся хор! Голоса золотые!
Песню, должно быть, и в небе слыхать —
Значит, и звездам, чуть глянут, плясать...
Обята полной тишиной,
Безмолвна ты, как храм пустой!
Все в храме есть: престол, иконы
Паникадила и амвоны,
На ценных люстрах ряд свечей —
Но нет огней в нем, нет людей...
На сиротеющий престол
Надет пылящийся чехол...
Одна святая тишина
Царить по храму призвана —
Ты умный человек, об этом нет и спора!
Ничто не скроется от опытного взора,
И все, чем оптика вооружила глаз,
Тебе известно, и ты смотришь в нас.
Профессор! Ты постиг все мудрости Европы, —
Вот оттого-то здесь, наморщив гладкий лоб,
Ты так мучительно уткнулся в микроскоп, —
А надобно бы лезть глядеть под телескопы…
Вот Ма́лахов курган! Снимаю шапку
И кланяюсь незримой крови славного кургана!..
Прозванье Малахов осталось за тобою,
Как говорят, от очень старых дней,
От пьяницы завзятого!.. Вот вам и слава,
И памятник бессмертный, как природа!
Был нужен пьяница, чтоб кличку дать горе, —
Бессмертью пьяницы был нужен Севастополь…
В вас о поэзии смешное представленье, —
Поэзия — не сон, не летопись, не бред!
Поэтом в жизни стать — совсем не наслажденье,
Как тяжело им быть — оценит лишь поэт!
Но только истинный, имеющий призванье...
Не триумфатор он, не жрец и не пророк, —
Фома неверящий, припавший к осязанью
И к поклоненью язвам рук и ног.
Люблю я службу в сельском храме.
Открыты окна, воздух льет,
По лику о́браза, по раме
Тихонько бабочка снует.
И в церкви сад: над головами
Пришедших девушек цветы
Живыми тянутся рядами,
Полны весенней пестроты;
Закрыла осень все пути,
Ручьи умолкшие застыли,
Сгорели травы, полегли...
Они недавно живы были.
Ну, память! Ты в права вступай
И из немых воспоминаний
Былого лета выдвигай
Черты живых произрастаний!
В одежде выцветшей и бурой,
В каемках яркой желтизны,
Обят ты, лес, погодой хмурой,
И блекнут все твои сыны.
На их печальные обличья,
Пятном блестящим с высоты,
Льет солнце острый блеск величья
И греет мертвые листы.
Белеет утренник, сверкая
По скатам блекнущих холмов;
Великим заревом пылая,
Выходит солнце из паров.
Ему обидно и досадно
Гореть так низко над землей,
Горит и слизывает жадно
Снежок над мерзлою травой.
Люблю я тихую задумчивость мою,
Недавно купленную тяжкою ценою:
То, что тебя, мой друг, признал я за свою,
Сказалося во мне глубокою тоскою,
И мой веселый смех безвременно затих...
Но, верь, голубка, верь, клянусь, что не возьму я,
За лживость твоего живого поцелуя
Всей правды мертвенно уст скромных, но других!
Как вы мне любы, полевые
Глубокой осени цветы.
Несвоевременные грезы,
Не в срок возникшие мечты!
Вы опоздали в жизнь явиться;
Вас жгут морозы на заре;
Вам в мае надобно родиться,
А вы родились в октябре...
Когда на краткий срок здесь ясен горизонт
И солнце сыплет блеск по отмелям и лудам,
Ни Адриатики волна, ни Геллеспонт
Таким темнеющим не блещут изумрудом;
У них не так густа бывает синь черты,
Делящей горизонт на небо и на море…
Здесь вечность в веяньи суровой красоты
Легла для отдыха и дышит на просторе!
А! Ты не верила в любовь! Так хороша,
Так явственно умна и гордостью богата,
Вся в шелесте шелков и веером шурша,
Ты зло вышучивала и сестру, и брата!
Как ветер царственный в немеряной степи,
Ты, беззаботная, по жизни проходила…
Теперь, красавица, ты тоже полюбила,
Насмешки кончились… Блаженствуй и терпи!
Совсем примерная семья!
Порядок, мир... Чем не отрада?
Но отчего вдруг вспомнил я
Страничку из суде́б Царьграда:
По лику мертвого царя
Гуляют кистью богомазы,
И сурик, на щеках горя,
Румянит крупные алмазы;
Люблю я время увяданья...
Повсюду валятся листы;
Лишась убора, умаляясь,
В ничто скрываются кусты;
И обмирающие травы,
Пригнувшись, в землю уходя,
Как будто шепчут, исчезая:
«Мы все вернемся погодя!