Под окошком я стою
И под нос себе пою,
И в окошко я гляжу,
И от холода дрожу.
В длинной комнате светло,
В длинной комнате тепло.
Точно сдуру на балу,
Тени скачут по стеклу.
Не знал я, что разлад с тобою,
Всю жизнь разбивший пополам,
Дохнет нежданной теплотою
Навстречу поздним сединам.
Да!.. Я из этого разлада
Познал, что́ значит тишина, —
Как велика ее отрада
Для тех, кому она дана...
Твой ум силен, спокоен, крепок
И слишком жизнью закален,
Чтоб мог он быть мечтой источен
И ходом дум изборожден.
На нем, в блужданьях оседая,
Смысл отвлеченнейших начал
Ложится по́верху узором,
Но в глубину не проникал;
От горизонта поднимаясь,
Гонима кверху ветерком,
Всплывает туча, вырастает
И воздвигается столбом.
Как бы листвою разветвляясь,
Сокрыв от глаз людских зенит,
Она чудовищною пальмой
Над морем блещущим висит.
Так вот оно где наводненье было?
Избу́ разрушило, плотину разнесло,
Большие льдины всюду разложило,
И успокоилось, и тихо отошло...
В одежде искр и красок бесподобных
Идет весна, вся в почках и цветах;
В соседстве льдин, как подле плит надгробных,
Играют дети в солнечных лучах.
Повиснул хмель с жердей забора,
И снасть с реки убрал рыбак;
В остатках прежнего убора
Лес замолчавший полунаг.
Как длинны сумерки! Как ма́лы
Просветы неба. В облаках
Нет жизни и лежат усталы
В друг дружку давящих слоях.
Сегодня в церковь не пошел я,
Но я в саду моем ходил,
И грустный след полночной бури,
Насколько можно, удалил.
Срезал поломанные ветви,
Деревья павшие срубал,
И обнаженные коренья
Землею свежей присыпал.
Промчались годы. Я забыл,
Забыл я, что тебя любил,
Забыл за счастием в гоньбе,
Что нужен памятник тебе...
Я жил еще; любил опять!
И стал твой образ вновь мелькать,
И с каждым днем в душе моей
Пришлец становится ясней.
Не наседайте на меня отвсюду,
Не говорите сразу, все, толпой,
Смутится мысль моя, и я сбиваться буду,
Вы правы будете, сказавши: «Он смешной!»
Но, если, медленно окрепнувши, в раздумье
Я наконец молчание прерву,
Я, будто в море, в вашем скудоумье,
Под прочным парусом спокойно поплыву.
В немолчном говоре природы,
Среди лугов, полей, лесов,
Есть звуки рабства и свободы
В великом хоре голосов...
Коронки всех иван-да-марий,
Веро́ник, кашек и гвоздик
Идут в стога, в большой гербарий, —
Утратив каждая свой лик!
Не стонет справа от меня больной,
Хозяйка слева спорить перестала,
И дети улеглись в квартире надо мной.
И вот кругом меня так тихо, тихо стало!
Газета дня передо мной раскрыта…
Она мне не нужна, я всю ее прочел:
По-прежнему в ходу ослиные копыта,
И за клочок сенца идет на пытку вол!
Велик запас событий разных
И в настоящем и в былом;
Историк в летописях связных
Живописует их пером.
Не меньше их необозримы
Природы дивные черты,
Они поэтом уловимы
При свете творческой мечты.
Нет, верба́, ты опоздала,
Только к марту цвет дала, —
Знай, моя душа сызма́ла
Впечатлительней была!
Где же с ней идти в сравненье!
Не спросясь календаря,
Я весны возникновенье
Ясно слышу с января!
Травка всюду зеленеет
Чуть заметна, чуть видна́!
Солнце блещет! Вдруг — белеет
Снова снега пелена!
В крупных хлопьях выпадает
Снег. Но блещет неба высь!
Будто их лазурь роняет...
И откуда вдруг взялись?
Стучат на пруду моем капли,
Идет звуковой перебой...
Эстонец и немец, и русский
Их слышат — один, как другой.
Но где тот предел ощущений,
За гранью которых дано
Великим и малым народам
Познать, а не слышать, одно?
Как эти сосны древни, величавы,
И не одну им сотню лет прожить;
Ударит молния! У неба злые нравы,
Судьба решит: им именно — не быть!
Весна в цветах; и яблони, и сливы
Все разодеты в белых лепестках.
Мороз ударит ночью! И не живы
Те силы их, что зреть могли в плодах.
Мелкие силы сердечных движений, —
Сколько ненужных, безумных, смешных?
Из неисчисленных в сердце стремлений
Зреет любой из поступков людских.
Прежних мытарств на себе не являя,
Кажется нам он так ясен, так прост;
Жизнь, нам сдается, задача простая,
А проследите — мучительный рост?
Бежит по краю неба пламя,
Блеснули по́ морю огни,
И дня поверженное знамя
Вновь водружается... Взгляни!
Сбежали тени всяких пугал,
И гномов темные толпы
Сыскали каждая свой угол,
И все они теперь слепы́;
Еще один остался час,
И — эта масленица сгинет,
И, став задумчиво средь нас,
Великий пост свой лик продвинет.
А по пятам за ним весна
Придет с улыбкой искушенья
И все усилия говенья
Нарушит первая — она!
И вернулся я к ним после долгих годов,
И они все так рады мне были!
И о чем уж, о чем за вечерним столом
Мы не вспомнили? Как не шутили?
Наши шумные споры о том и другом,
Что лет двадцать назад оборвались,
Зазвучали опять на былые лады,
Точно будто совсем не кончались.
«Пара гнедых» или «Ночи безумные»,
Яркие песни полночных часов, —
Песни такие ж, как мы, неразумные,
С трепетом, с дрожью больных голосов!..
Что-то в вас есть бесконечно хорошее...
В вас отлетевшее счастье поет...
Словно весна подойдет под порошею,
В сердце — истома, в душе — ледоход!
Белый мох здесь прорастает
Вдоль по розовым пескам;
Люб он, как ковер персидский,
Слабоногим старичкам.
Воздух так смолист, так тонок,
Что почтенный старичок,
Подышав им, замышляет
В пляс пустить остаток ног.
Заволокну́лись мысли к ночи
И, как туман в местах сырых,
Лежат недвижными слоями,
И обеляет месяц их.
Недавно все они бродили,
Вили́сь свободно меж ветвей
И, в тень уйдя, не признавали
Докучных месяца лучей.
Право, не больше чем в по́лчаса времени
Горы и лес очутились в снегах, —
Будто бы все населилось маркизами
В пудре, в косичках, в больших париках.
Что было в осень поломано, выжжено,
Сад, что местами раскопан и взрыт,
Даже кусты и деревья умершие
Все поюнели и бодры на вид.
Соловья живые трели
В светлой полночи гремят,
В чувствах — будто акварели
Прежних, светлых дней скользят!
Ряд свиданий, ряд прощаний,
Ряд божественных ночей,
Чудных ласк, живых лобзаний...
Пой, о, пой, мой соловей!..