Каждою весною, в тот же самый час,
Солнце к нам в окошко смотрит в первый раз.
Будет, будет время: солнце вновь придет, —
Нас здесь не увидит, а других найдет...
И с терпеньем ровным будет им светить,
Помогая чахнуть и ничем не быть...
Розовых вересков полосы длинные
В логе песчаном растут.
Севера дальнего дебри пустынные
Родина их, — а не тут!
Или на то они здесь представители
Братьев родных, чтоб шепнуть:
«Края полночного скудной обители,
Счастливый юг — не забудь!»
Не обостряй своих страданий,
Не разжигай своей мечты!
По жизни, в долгий срок скитаний,
В свой час их много встретишь ты.
Тебе так часто, так глубо́ко
Придется силу их познать,
Что, право, лучше их до срока
Не разжигать, не обострять!
О, будь в сознаньи правды смел.
Ни ширм, ни завесей не надо...
Как волны дантовского ада
Полны страданий скорбных тел,—
Так и у нас своя картина...
Но только нет в ней красоты:
Людей заткала паутина...
В ней бьются все — и я, и ты...
Стою я с ужасом у гроба!
Безумье многих лет навек
В нем успокоилось, и можно
Сказать опять: «Се человек!»
Сын подле гроба! Сколько сходства
В лице! Читаю ясно в нем:
«Скорей бы кончить с погребеньем
И пир задать, проветрив дом!..»
Меня здесь нет. Я там, далеко,
Там, где-то в днях пережиты́х!
За далью их не видит око,
И нет свидетелей живых.
Я там, весь там, за серой мглою!
Здесь нет меня; другим я стал,
Забыв, где был я сам собою,
Где быть собою перестал…
Как ро́бки вы и как ничтожны,—
Ни воли нет, ни силы нет...
Не применить ли к вам, на случай,
Сельскохозяйственный совет?
Любой, любой хозяин знает:
Чтобы траве пышней расти,
Ее скосить необходимо
И, просушив, в стога свезти...
Как ты чиста в покое ясном,
В тебе понятья даже нет
О лживом, злобном или страстном,
Чем так тревожен белый свет!
Как ты глупа! Какой равниной
Раскинут мир души твоей,
На ней вершинки — ни единой,
И нет ни звуков, ни теней…
Мой пруд, он с утра́ разрисован,
На нем арабески, штрихи;
Он весь покраснел и алеет
В опавших сережках ольхи.
Давно ли в оттаявших льдинах
Глядел он так скучно, мертво́!
Теперь и без ветра он дышит...
То рыбки колеблют его.
Истосковались вы, любезные друзья!
Дней лучших нет, и не идет спасенье…
Прочтемте же скорее в утешенье
Стихи о первых днях из Книги Бытия!
И будем ожидать, чтоб воплотилось «Слово»…
Что до «Хаоса» в жизни — это все готово…
Далека ты от нас, недвижима,
Боевая история Рима;
Но над повестью многих страниц
Даже мы преклоняемся ниц!
А теперь в славном Риме французы
Наложили тяжелые узы,
И потомок квиритов молчит
И с терпением сносит свой стыд!..
Смотрите: после свистопляски
И царства шаржей и сатир
Начнут у нас меняться краски,
Преобразится взгляд на мир!
Польются слезы бедной Лизы,
Раздастся снова ритурнель,
Мы будем спорить за девизы
И пререкаться — за свирель!
Устал в полях, засну солидно,
Попав в деревню на харчи.
В окно открытое мне видно
И сад наш, и кусок парчи
Чудесной ночи… Воздух светел…
Как тишь тиха! Засну, любя
Весь Божий мир… Но крикнул петел!
Иль я отрекся от себя?
Выхожу я на бархатный луг.
Все сверкает и блещет вокруг,
И росинки как искры лежат
И на утреннем ветре дрожат,
А цветы так и лезут в глаза,
Из под ног поднялась стрекоза
И, едва не задев за меня,
Затерялась в сиянии дня.
В костюме светлом Коломбины
Лежала мертвая она,
Прикрыта вскользь, до половины,
Тяжелой завесью окна.
И маска на сторону сбилась;
Полуоткрыт поблекший рот…
Чего тем ртом не говорилось?
Теперь он в первый раз не лжет!
Все юбилеи, юбилеи…
Жизнь наша кухнею разит!
Судя по ним, людьми большими
Россия вся кишмя-кишит;
По смерти их, и это ясно,
Вослед великих пустосвятств,
Не хватит нам ста Пантеонов
И ста Вестминстерских аббатств…
Ты, красавица лесная,
Чудный ландыш, бледный лик!
Молча я тебя срываю
В лунном свете, в чудный миг!
Что же делать? Я не властен!
Знаю я — зачахнешь ты.
Смерть — за то, что ты душиста,
Смерть — во имя красоты!
Мне улыбаться надоело,
Улыбка на других — претит!
Она лицо, что помертвело,
Совсем некстати молодит.
Она настолько же правдива,
По сути столько же мелка,
Как ум, величие и храбрость
В лице китайского божка.
Как красных маков раскидало
По золотому полю жниц;
Небес лазурных покрывало
Пестрит роями черных птиц;
Стада овец ползут на скаты
Вдоль зеленеющей бакчи, —
Как бы подвижные заплаты
На ярком золоте парчи...
Стоит народ за молотьбою;
Гудит высокое гумно;
Как бы молочною струею
Из молотилки бьет зерно.
Как ярок день, как солнце жгуче!
А пыль работы так грузна,
Что люди ходят, будто в туче
Среди дрожащего гумна.
Саван белый!... Смерть—картяна!...
Ум смиряющая даль!...
Ты уймись моя кручина,
Пропади моя печаль!
В этом царстве запустенья,
Планетарной немоты,
Не нашедшей разрешенья, —
Что-же значим —я, да ты?!...
За целым рядом всяческих изятий
У нас литературе нет занятий,
И литераторы от скуки заняты
Тем, что гвоздят друг друга на кресты,
Являя взорам меньших братий
Ряды комических распятий...
Вздохнешь ли ты?
Откуда, скажите, берутся
Рисунки растений, что́ вьются
На нашем пруду в холодок,
Чуть сложится первый ледок?
Иль это нашли воплощенья
Кустов и дерев отраженья,
Которые в летние дни,
Мечтая, роняли они!
Да, да! общественные язвы
Горят на нас!
От этих язв светло бывает
В недобрый час!
И как у музыки есть краски,
Свобода есть на дне тюрьмы,
Есть зло в добре, у злобы — ласки,
Так есть и свет у самой тьмы!
Когда я в полночь замечаю
Тебя на блещущем лугу,
Молчу, дыханье замедляю
И наглядеться не могу.
И велико́ во мне сомненье,
Что светлых звезд шатер живой
Природы дивное явленье,
А не корона над тобой!