Ты скачи, мой конь! Веселись со мной,
Далеко ведь степь расстилается.
Грусть-тоску унес ветерок степной,
Он так радостно в грудь врывается.
Прокатился он по полям родным,
Над лесами над могучими,
И легко теперь мне скакать под ним
С его свежестью, с его тучами.
Я один в степи, нет людей со мной,
Далека их спесь, мудрость узкая,
На ровной местности, красив и одинок,
Раз вырос в овощах дубок;
Кругом редиска и картошка.
Сначала деревцу жилося хоть куда,
Но скоро вырос дуб и даже, — вот беда, —
Стал выше спаржи и горошка!
Недолго думая, те люди, что тут жили,
Дубок нагнули и срубили...
И поделом: напрасно ты высок,
Когда кругом тебя все низко.
Весла спустив, мы катились, мечтая,
Сонной рекою по воле челна;
Наши подвижные тени, качая,
Спать собираясь, дробила волна.
Тени росли, удлиняясь к востоку,
Вышли на берег, на пашни, на лес —
И затерялись, незримые оку,
Где-то, должно быть, за краем небес.
По шепоту глубокой тишины
Над нами ткут свои рисунки сны,
И все они на тот же самый лад
О счастьи мне, о светлом говорят.
Поведай мне, словечко оброни:
Такие ли и у тебя они,
Не тот же ли чуть слышный сердца бой
Рисует их в мечте и над тобой?
Полдень. Баба белит хату.
Щеки, руки, грудь, спина —
Перемазаны в белилах,
Точно вся из полотна.
Но сквозь мел сияют очи,
Зубы блещут белизной,
Песня льется, труд спорится
Под умелою рукой.
Фавн краснолицый! По возрасту ты не старик!
С жидкой бородкой, в костюме помятом…
Точно: свидетельства есть по антикам, хоть ты не антик,
Сходства меж пьяным Силеном и мертвым Сократом…
Правда и то, что заметил тебя Мефистофель!
Может, в тебя воплотится — нашел бы занятность? —
Но Мефистофель — вполне джентльмен! Тонкий профиль!
И до смешного, мой друг, уважает опрятность…
Гром по лесу. Гуляет топор!
Дебри леса под пыткой допрошены,
Мощной дрожью обята листва,
Великаны, что травы, покошены...
Только сбросят с корней одного,
Вздох его, будто вихрь, вырывается
И, прога́лину чистит себе,
И раздвинув листву, удаляется,
Неподвижны очертанья
Здешних скал и островов:
Это летопись страданья
Исковерканных пластов;
Эпопея или драма
Жизни каменных пород!
Небеса и море — рама,
Та же все из года в год.
Если вспомнить: сколько всех народов,
От начала и по этот год,
Сном могилы смерть угомонила
И сложила к мертвым в общий счет…
Если вспомнить: сколько грез, мечтаний
В этих людях, из глубокой мглы,
Зарождалось, и они, несметны,
Поднимались в небо, как орлы! —
Пред великою толпою
Музыканты исполняли
Что-то полное покоя,
Что-то близкое к печали;
Скромно плакали гобои
В излияньях пасторальных,
Кружевные ли́лись звуки
В чудных фразах музыкальных…
Нет меня при тебе, когда в светлом окне
Мой цветок распускается цветом своим,
И из всех лепестков, отвечая весне,
Льет живой аромат под дыханьем твоим,
И ты помнишь меня, и ты дышишь над ним!
Нет меня при тебе, когда в темном углу
Ждет гитара моя, временами звеня;
Ты поешь, пропуская по ткани иглу.
Песню я сочинил, и ты слышишь меня!
В пышном гробе меня разукрасили, —
А уж я ли красой не цвела?
Восковыми свечами обставили, —
Я и так бесконечно светла!
Медью темной глаза придавили мне, —
Чтобы глянуть они не могли;
Чтобы сердце во мне не забилося, —
Образочком его нагнели!
Мне грезились сны золотые!
Проснулся — и жизнь увидал...
И мрачным мне мир показался,
Как будто он траурным стал.
Мне виделся сон нехороший!
Проснулся... на мир поглядел:
Задумчив и в траур окутан,
Мир больше, чем прежде, темнел.
Погасало в них былое,
Час разлуки наступал;
И, приняв решенье злое,
Наконец он ей сказал:
«Поднеси мне эту чашу!
В ней я выпью смерть свою!
Этим связь разрушу нашу —
Дам свободу бытию!
Только что слезы не льются из глаз ежечасно,
Так ты изваяна чудно, стоишь, как живая!
Матери Божьей страданья проходят безгласно,
Скорбь ее — скорбь молчаливая, грустно-немая!
Но не прекрасна ль и ты, что недвижно припала
К ней, к Богоматери, в долгом и жарком моленьи?
Та — скорбь небесную, эта — земную прияла...
Родственны обе те скорби в своем воплощеньи.
Ты сидела со мной у окна.
Все дома в темноте потонули.
Вдруг, глядим: заалела стена,
Искры света по окнам мелькнули.
Видим: факелы тащут, гербы,
Ордена на подушках с кистями,
В мрачных ризах шагают попы
И чернеют в огнях клобуками;
По завалинкам у хат
Люди в сумерках сидят;
Подле ко́ни и волы
Чуть виднеются из мглы.
Сны ночные тоже тут,
Собираются, снуют
В огородах, вдоль кустов,
На крылах сычей и сов.
Слушаю, слушаю долго,— и образы встали...
Носятся шумно... Но это не звуки, а люди,
И от движенья их ветер меня обвевает...
Нет, я не думал, чтоб звуки могли воплощаться!
Сердце, что море в грозу, запевает и бьется!
Мысли сбежались и дружно меня обступили.
Нет! Я не в силах молчать: иль словами скажитесь,
Или же звуков мне дайте — сказать, что придется!..
Не может свет луны над влагой
Покровом лечь, — идет до дна;
Лишь блестки с дерзкою отвагой
Плывут, и их дробит волна.
Но если свет к плите могильной
Опустится — ковром лежит,
Бледнея в немощи бессильной
Проникнуть глубже под гранит.
Ночь так длинна! О, нет, довольно!
Душа — как тело — устает,
И мозгу бедному так больно,
И сердце в грудь так мощно бьет.
Мечты, как тени, возникают;
Виденья, вкруг меня скользя,
Так льнут, так дружно обнимают,
Что мне дохнуть сквозь них нельзя...
Хоть бы молниям светиться!
Тьма над морем, тьма!
Вихорь, будто зрячий, мчится —
Он сошел с ума…
Он выводит над волнами
Из бессчетных струн
Гаммы с резкими скачками…
А поет бурун.
Серебряный сумрак спустился,
И сходит на землю покой;
Мне слышно движение лодки,
Удары весла за горой...
Пловец, мне совсем неизвестный,
От сердца скажу: добрый путь!
На труд ли плывешь ты, на радость,
На горе ли, — сча́стливым будь!
Принесите из ближних садов
Распустившихся за́ ночь цветов
И пускай их роскошный наряд
Потешает девический взгляд
Блеском красок, игрой лепестков,
Вереницей мечтаний без слов...
Если ж ночь ее очи сомкнет,
Цвет цветов для нее пропадет,
Дух цветов, ароматов волна
По берегам реки холодной —
Ей скоро на́ зиму застыть —
В глубоких сумерках наносных
Тончайших льдин не отличить.
Вдруг — снег. Мгновенно забелела
Стремнина там, где лед стоял,
И белым кружевом по черни
Снег берега разрисовал.
Ты подарил мне лучшую из книг —
Евангелье! Но миновали годы,
Коснулись книги всякие невзгоды,
Я добыл новую. И снова ты возник,
Ты — подаривший первую когда-то…
Давно ты умер; все забвеньем взято,
Но в памяти моей, для сердца, для меня —
Ты жив в сиянии таинственного дня!
Таких таинственностей в мире духа много,
И в каждой видится какая-то дорога…