Когда, дитя, передо мной
С игрушкой новой ты играешь
И, мысли следуя живой,
Ее внимательно ломаешь;
Когда смеешься — и блестит
Жемчужный ряд зубов молочных,
И мысль пытливая сквозит
В словах неясных и неточных;
Припаи льда все море обрамляют;
Вдали видны буран и толчея,
Но громы их ко мне не долетают,
И ясно слышу я, что говорит хвоя́.
Та речь важна́, та речь однообразна, —
Едва колеблет длинный ряд стволов,
В своем теченьи величава, связна
И даже явственна, хоть говорит без слов.
Мельчают, что ни день, людские поколенья!
Один иль два удара в них судьбы, —
Как паралитики, лишаются движенья,
Как неврастеники, являют исступленья,
И спины их сгибаются в горбы.
О, сколько хилости и вырождений с детства!
И им-то, слабым, в будущем грозят
Такие страшные задачи и наследства
Особых способов и видов людоедства,
Зажег костер я в час полночный
И молвил пламени: «Гори,
Пока в огнях страны восточной
Не глянет яркий луч зари!»
И вот в степ необозримой,
Как светоч веры огневой,
Мне светит здесь неугасимо
С тех пор костер сторожевой.
Во тьме ночной столпились тени,
Грозят и злобствуют вокруг,
Спокоен ум... в груди волненье...
О, если б только не оно —
Нашла бы жизнь успокоенье,
Свершивши то, что быть должно...
Но нет! Строй духа безнадежный,
Еще храня остатки струн,
Дает на голос отклик нежный,
И дико мечется бурун
Слышишь: поют по окрестности птицы;
Вдоль по дороге колеса стучат;
Ясно несется к нам в блеске денницы
Звук колокольчиков вышедших стад.
Видишь, как тень под древесною сенью
Кружевом ходит и быстро скользит...
Видишь: трава под подвижною тенью,
Тоже колышется, гнется, блестит!..
С простым толкую человеком.
Телега, лошадь, вход в избу́.
Хвалю порядок в огороде,
Хвалю оконную резьбу.
Все — дело рук его... Какая
В нем скромных мыслей простота!
Не может пошатнуться вера,
Не может в рост пойти мечта.
Гуляя в сиянье заката,
Чуть видную тень я кидал,
А месяц — в блистании злата —
Навстречу ко мне выплывал.
С двух разных сторон освещаем,
Я думал, что был окружен
Тем миром, что нами незнаем,
Где нет ни преград, ни сторон!
Высоко́ гуляет ветер,
Шевели́т концы ветвей...
Сильф воздушный, сильф прекрасный,
Вей, красавец, шибче вей!
Там тебе простор и воля;
Всюду, всюду — светлый путь!
Только книзу не спускайся,
Не дыши в людскую грудь.
Не сын, но пасынок, есть чувство в нас одно,
Забыто, бедное, обижено оно,
Невзрачным именем - усталостью зовут...
То чувство иногда след нескольких минут,
Но чаще грузный плод тяжелых, долгих дней…
Под гнетом множества испытанных скорбей,
За потрясеньями измученной души
Из ненарушенной святой ее тиши,
Из сокровеннейших и темных уголков,
Из незамеченных до срока тайников
В глухом безвременье печали
И в одиночестве немом
Не мы одни свой век кончали,
Обяты странным полусном.
На сердце — желчь, в уме — забота,
Почти во всем вразумлены;
Холодной осени дремота
Сменила веянья весны.
Порой, в октябрьское ненастье,
Вдруг загорится солнца луч,
Но тотчас быстро погасает, —
Туман так вязок, так тягуч.
И говорит земля туману:
«Не обижай моих красот!
Я так устала жарким летом,
В моих красо́тах недочет.
Могучей силою богаты
За долгий, тяжкий зимний срок,
Набухли почки, красноваты,
И зарумянился лесок.
А на горах заметны всходы,
Покровы травок молодых,
И в них — красивые разводы
Веснянок нежно-голубых.
Посвящаются А. А. Коринфскому
и Н. А. Котляровскому
Мы — разных областей мышленья…
Мы — разных сил и разных лет…
От вас мне слово утешенья,
От вас мне дружеский привет.
Мы шли различными путями,
Различно билось сердце в нас,
Прощая ближним их ошибки
И веку лживому чужда,
Ты им сочувственной улыбки
Не подарила никогда.
Доро́гой, полною лишений,
Со светлой думой о конце,
Среди смятенных поколений,
Идешь ты с важностью в лице.
Ты одинока. Но, быть может,
Незримо для тебя самой,
Молитва Ариев древней других! Она,
Тончайшей плотью слов облечена,
Дошла до нас. В ней просит человек,
Чтоб солнце в засуху не выпивало рек,
Чтоб умножалися приплодами стада,
Чтоб червь не подточил созревшего плода,
Чтобы огонь не пожирал жилищ,
Чтоб не был человек болезнен, слаб и нищ!
Какая детская в молитве простота!
Как на свечку мотыльки стремятся
И, пожегши крылья, умирают, —
Так его бесчувственную душу
Тени мертвых молча окружают.
Нет улик! А сам он так спокоен;
С юных лет в довольстве очерствелый,
Смело шел он по широкой жизни
И идет, красиво поседелый.
Ты засни, засни, моя милая,
Дай подушечку покачаю я,
Я головушку поддержу твою
И тебя, дитя, убаюкаю.
Тихий детский сон, ты прийди, сойди,
Наклонися к ней, не давя груди,
Не целуй до слез, не пугай дитя, —
Учи ласкою, вразумляй шутя.
Мой татарин бледнолицый
Подает обед исправно.
Да, мой милый, у Сумбеки
В башне я гостил недавно...
Там, в Казани, как и прежде,
Преисправно варят мыло;
К башне несколько татарок
Под чадрами подходило.
Выше царство славно было,
С препочтенной, мощной дланью;
Нет ограды! Не видать часовни!
Рядом гряд могилки подняты...
Спят тут люди, все под Богом ровни,
С плеч сложив тяжелые кресты.
Разоделись грядушки цветами,
Будто поле, что́ под пар пошло;
Вдоль борозд, намеченных гробами,
Много тени к ночи залегло...
Когда тяжелая истома сердце давит,
Мечтаем: скоро ль смерть нас призовет ко сну,
Жизнь новых прелестей пред очи не поставит,
Поставив, наконец, последнюю, одну…
Некрополь наша жизнь! Что день, то годовщина
Каких-нибудь скорбей, каких-нибудь утрат,
Тоска, отчаянье, сомненье, боль, кручина…
Взглянуть не хочется, обидно бросить взгляд.
В час полуночного мерцанья
На цепь высоких, снежных гор
Упал летучий метеор,
Обломок яркий мирозданья.
Ему свобода дорога;
Он слышал про земную низость
И вот, людей почуяв близость,
Зарылся в вечные снега.
Но солнце жаркое согрело
Любовью новый шар земной,
В темноте осенней ночи —
Ни луны, ни звезд кругом,
Но ослабнувшие очи
Видят явственней, чем днем.
Фейерверк перед глазами!
Память вздумала играть:
Как бенгальскими огнями —
Начинает в ночь стрелять, —
Ты понимаешь ли последнее прости?
Мир целый рушится и новый возникает...
Найдутся ль в новом светлые пути?
Весь в неизвестности лежит он и пугает.
Жизнь будет ли сильна настолько, чтоб опять
Дохнуть живым теплом мне в душу ледяную?
Иль, может быть, начав, как прежде, обожать,
Я обманусь, принявши грезу злую
За правду и начав вновь верить, вновь мечтать
О чудной красоте своих же измышлений,
Все на свете, все бесспорно, —
Сто́ит только захотеть,
Вдохновению покорно,
Может петь и будет петь.
Камни, мхи, любовь и злоба,
Время, море, луч луны,
Смерть и сон — и врознь, и оба —
Будут петь и петь должны.