Как много очерков в природе? Сколько их?
От темных недр земли до края небосклона,
От дней гранитов и осадков меловых
До мысли Дарвина и до его закона!
Как много профилей проходит в облаках,
В живой игре теней и всяких освещений;
Каких нет очерков в моллюсках и цветах,
В обличиях людей, народов, поколений?
Вспыхнуло утро в туманах блуждающих,
Трепетно, робко сказалось едва...
Точно как сеткою блесток играющих,
Мало-помалу покрылась Нева!
Кой-где блеснут! В полутень облаченные,
Высятся зданья над сонной водой,
Словно на лики свои оброненные
Молча глядятся, любуясь собой.
Над плащаницею
Он мертв! С закрытыми очами...
Белее снега пелена!
Никем не зримыми лучами
Вся церковь вкруг позлащена,
И в тех лучах, вполне живые,
В сердцах молельщиков встают
Явленья нежно-световые
А знаете ли вы, что ясной мысли вслед
Идти возможно; тут неправды нет...
Идешь как будто бы на чьих-то помоча́х,
И видится не то, что значится в очах;
Звучит безмолвное, звучащее — молчит,
И окружающего нет... Вокруг лежит
Как бы действительность, мир нашему чужой,
Безличный в личностях, ни мертвый, ни живой...
И боль физическая может иногда
Не чувствоваться, не давать следа...
О, как доволен я, что так теперь устал
От этой суеты постыдного безделья,
С усилием допив мне налитый бокал
Болтливой праздности и глупого веселья!
О, как доволен я, что больше не влечет
Меня ни шумный пир с крикливыми речами,
Ни дев ликующих счастливый хоровод,
Нас освещающий прекрасными очами!
Я жизни суетной и резвой не бегу,
Во всяком действии провидя смысл единый,
Да, ночью летнею, когда заря с зарею
Соприкасаются, сойдясь одна с другою,
С особой ясностью на памяти моей
Встает прошедшее давно прожитых дней…
Обычный ход от детства в возмужалость;
Ненужный груз другим и ничего себе;
Жизнь силы и надежд, сведенная на шалость,
В самодовольной и тупой борьбе;
Громадность замыслов какой-то новой славы, —
Игра лучей в граненых хрусталях;
В запахе изысканном,
С свойствами дурмана,
В волнах Jockеy Club'а
И Иlang Иlang'а,
На блестящем рауте
Знати светлолобой
Мефистофель движется
Сам своей особой!
И глядит с любовию
На одежды разные,
Ночь зарождается здесь, на земле, между нами...
В щелях и темных углах, чуя солнце, таится;
Глянуть не смеет враждебными свету очами!
Только что время наступит, чтоб ей пробудиться —
Быстро ползут, проявляясь везде, ее тени,
Ищут друг дружку, бесшумно своих нагоняют,
Слившись в великую тьму, на небесные сени
Молча стремятся и их широко наводняют...
Только не гасят они ярких звезд, их сияний!
Звезды — следы световые минувшего дня,
Как ты боишься привидений!
Поверь: они — твой личный бред;
Нам с миром мертвых нет общений,
И между двух миров — запрет.
Когда б я мертвого увидел
Хоть миг один, как видел ты,
Я б этот миг возненавидел, —
Он сжег бы все мои мечты.
Мой сад оградой обнесен;
В моем дому живут, не споря;
Сад весь к лазури обращен —
К лицу двух рек и лику моря.
Тут люди кротки и добры,
Живут без скучных пререканий;
Их мысли просты, не хитры,
В них нет нескромных пожеланий.
(После Плевны)
К вокзалу железной дороги
Два поезда сразу идут,
Один — он бежит на чужбину,
Другой же — обратно ведут.
В одном по скамьям новобранцы,
Все юный и целый народ;
Другой на кроватях и койках
Калек бледноликих везет...
Мефистофель шел, гуляя,
По кладбищу, вдоль могил…
Теплый, яркий полдень мая
Лик усталый золотил.
Мусор, хворост, тьма опенок,
Гниль какого-то ручья…
Видит: брошенный ребенок
В свертке грязного тряпья.
Мысли погасшие, чувства забытые —
Мумии бедной моей головы,
В белые саваны смерти повитые,
Может быть, вовсе не умерли вы?
Жизни былой молчаливые мумии,
Время Египта в прошедшем моем,
Здравствуйте, спящие в тихом раздумии!
К вам я явился светить фонарем.
Вижу... как, в глубь пирамиды положены,
Все вы так тихи, так кротки теперь;
Мы видели тебя на паперти, у входа:
Из храма темного ты вышел на порог
И перед взорами безмолвного народа
Стоял, исполненный невидимых тревог.
Теснилася толпа; мелькали мимо лица;
Безоблачен и тих был ясный, летний день,
Пока не двинулась в дорогу колесница.
Ты бледен, сумрачен и грустен был, как тень.
Спит пращур городов! А я с горы высокой
Смотрю на очерки блестящих куполов,
Стремящихся к звездам над уровнем домов,
Под сенью темною, лазурной и стоокой.
И Днепр уносится… Его не слышу я, —
За далью не шумит блестящая струя.
О нет! Не месяц здесь живой красе причина!
Когда бы волю дать серебряным лучам
Скользить в безбрежности по темным небесам,
Еще окрашены, на запад направляясь,
Шли одинокие густые облака,
И красным столбиком, вглубь озера спускаясь,
Горел огонь на лодке рыбака.
Еще большой паук, вися на нитке длинной,
В сквозную трещину развалины старинной,
Застигнутый росой, крутясь, не соскользнул;
Еще и сумерки, идя от щели к щели,
В прозрачной темноте растаять не успели
И ветер с ледников прохладой не тянул, —
Доплывешь когда сюда,
Повстречаешь города,
Что ни в сказках не сказать,
Ни пером не описать!
Город — взять хоть на ладонь!
Ни один на свете конь
Не нашел к нему пути;
Тут и улиц не найти.
Порой хотелось бы всех веяний весны
И разноцветных искр чуть выпавшего снега,
Мятущейся толпы, могильной тишины
И тут же светлых снов спокойного ночлега!
Хотелось бы, чтоб степь вокруг меня легла,
Чтоб было все мертво́ и царственно молчанье,
Но чтоб в степи река могучая текла
И в зарослях ее звучало трепетанье.
Приветной тишины и ясной неги полны,
Так ласковы вчера и тихи были волны...
Чуть слышно у бортов резвилася струя,
Мечты старинные свивая надо мною,
И солнечных лучей искристые края,
Купаясь, тешились алмазною игрою.
Но за ночь прошлую померкли небеса,
Во гневе страшные покрыты волны пеной,
Шумят и сердятчя прибрежные леса,
Ошеломленные внезапной переменой.
О, не брани за то, что я бесцельно жил,
Ошибки юности не все за мною числи
За то, что сердцем я мешать уму любил,
А сердцу жить мешал суровой правдой мысли.
За то, что сам я, сам нередко разрушал
Те очаги любви, что в холод согревали,
Что сфинксов правды я, безумец, вопрошал,
Считал ответами, когда они молчали.
Случайно этот день, томительный и знойный,
Меня к скамье привел в тебе знакомый сад,
Под тень густых берез, где год тому назад
Я вместе был с тобой, счастливый и спокойный.
Сегодня я в душе носил такую лень,
Столь скучное видал на лицах выраженье,
Что отдал с радостью бы весь минувший день
За счастье видеться с тобою на мгновенье.
А ты... где ты теперь? Ты видишь чудеса
Искусства дивного; плывет твоя гондола;
Есть в продаже на рынках на тесьмах, на пружинках
Картонажные полишинели.
Чуть за нитку потянут — вдруг огромными станут!
Уменьшились, опять подлиннели…
Вот берет Мефистофель человеческий профиль,
Относимый к хорошим, к почтенным,
И в общественном мненьи создает измененье
По причинам, совсем сокровенным.
Вы — думы яркие, мечтанья золотые,
Живые детища живой души моей,
Рождайтесь в добрый час, плодитесь, световые,
Являйтесь в полчищах блистанья и теней!
Большие полчища, живущие вне тленья,
Во мне возникшие, но видные другим,
Непостижимые наукой воплощенья, —
Вы — не мерцание, не призраки, не дым.
Спустилась осень. Обмелела
Вода на озере давно.
Вдоль берегов открылось дно;
В сырых песках кой-где засела
Коряга здесь, а там бревно.
В туманы озеро одето;
Его колеблемая гладь
Не любит ярких красок света
В спокойных недрах отражать.
По мелям, чуть вода спадала,
Здесь счастлив я, здесь я свободен, —
Свободен тем, что жизнь прошла,
Что ни к чему теперь не годен,
Что полуслеп, что эта мгла
Своим могуществом жестоким
Меня не в силах сокрушить,
Что светом внутренним, глубоким
Могу я сам себе светить