(В день 50-летия поэтической деятельности его.)
Разбросав свои кумиры,
Велики на взгляд,
Облаченные в порфиры
Царства древних спят.
Спят, умаявшись, другие,
Длинной чередой;
Тоже саваны большие,
Но покров другой.
Здесь, говорят, у них порой
Смерть человеку облик свой
В особом виде проявляет.
Когда в отлив вода сбегает
И между камнями помор
Идет открытыми песками,
Путь сокращая, — кругозор
Его обманчив; под ногами
Песок не тверд; помор спешит, —
Прилив не ждет! Вдруг набежит
Ты не гонись за рифмой своенравной
И за поэзией — нелепости оне:
Я их сравню с княгиней Ярославной,
С зарею плачущей на каменной стене.
Ведь умер князь, и стен не существует,
Да и княгини нет уже давным-давно;
А все как будто, бедная, тоскует,
И от нее не все, не все схоронено.
«Милости просим, — гнусит Мефистофель, — войдем!
Дым, пар и копоть; любуйся, какое движенье!
Пятнами света сияют где локоть, где грудь,
Кто-то акафист поет! Да и мне слышно пенье...
Тут проявляется, в темных фигурках своих,
Крайнее слово всей вашей крещеной культуры!
Сто́ит, мошной побренчав, к преступленью позвать:
Все, все исполнят милейшие эти фигуры...
Ясно лазурное небо полудня! И как ни гляди —
Все ничего не увидишь, и все пустота впереди...
А, между тем, это небо великою жизнью полно!
Чуть только вечер наступит и станет немного темно, —
Звезд очертанья бесшумно встают, продвигаются в тьму,
Есть что увидеть тогда, есть за что ухватиться уму!
И оживают, горят мировые пустыни пространств
Мощной, особою жизнью пылающих ярко убранств...
Так-то бывает и в жизни. Свет жизни, весь полон теней,
На коне брабантском плотном
И в малиновой венгерке
Часто видел я девицу
У отца на табакерке.
С пестрой свитой на охоте
Чудной маленькой фигурой
Рисовалася девица
На эмали миньатюрой.
Во мне спокойно спят гиганты,
Те, что вступали с небом в бой:
Ветхозаветные пророки,
Изида с птичьей головой;
Спят те, что видели Аго́ру
И посещали Пританей,
Те, что когда-то покрывали
Багряной сенью Колизей;
Как мирно мы сидим, как тихо...
А, между тем, весь шар земной,
Пространств неведомых шумиха,
Несется с адской быстротой!
Близ нас и свечи не дрожат,
А зе́мли и моря́ летят!
Как бурно в сердце! Вал за валом
Грохочут чувства и мечты!
Потрясены и я, и ты...
Вдоль Наровы ходят волны;
Против солнца — огоньки!
Волны будто что-то пишут,
Набегая на пески.
Тянем тоню; грузен невод;
Он по дну у нас идет
И захватит все, что встретит,
И с собою принесет.
Перед бурей в непогоду
Разыгралися киты.
Сколько их! Кругом мелькают,
Будто темные щиты
Неких витязей подводных.
Бой незрим, но слышен гром.
Над пучиною кипящей
Ходят волны ходенем,
Проступают остриями…
Нет сомненья: под водой,
А. И. Сувориной
Ты весна, весна роскошная!
Несравненен твой наряд!
Разодевшись, будто к празднику,
Все кусты в цветах стоят!
Что ни цвет — то пламя жаркое!
Что ни почка — огонек!
У природы, знать, на щеченьках
Обозначился пушок!
На полках одного из множества музеев
Заметен длинный ряд голов больших злодеев,
Убийц, разбойников, внушавших людям страх,
И успокоившихся в петлях, на кострах.
Пестро раскрашенные лица восковые
Глядят из-под стекла как будто бы живые,
И веет холодом и затхлостью гробов
От блещущих очей и выкрашенных лбов.
Но между тех голов, и лысых, и косматых,
В ночь родительской субботы,
Трое суток пропостившись,
Приходил я на кладби́ще,
Причесавшись и побрившись.
Знаю я, кому придется
В этот год спуститься в землю,
Кто из смертных, из живущих,
Кувырнется, захлебнется.
Я пишу тебе, мой добрый, славный, милый,
Мой хороший, ненаглядный мой!
Скоро ль глянет час свиданья легкокрылый,
Возвратятся счастье и покой!
Иногда, когда кругом меня все ясно,
Светлый вечер безмятежно тих,
Как бы я тебя к себе прижала страстно,
Ты, любимец светлых снов моих!
Слабеет свет моих очей,
Я сам не свой и я ничей;
Отвергнут строем бытия,
Не знаю сам: живу ли я?
Певец! Один лишь ты, певец,
Ты, Бога светлый послане́ц,
Слепцу, когда начнешь ты петь,
Даешь опять на мир глядеть...
Как все — живу, как все — смотрю
И вижу море и зарю
Тебе, тебе мой ангел нежный,
Я песнь прощальную дарю!
Тебя, в печали безнадежной,
В последний раз благодарю!
Когда я жизни злую сечу
Впервые вышел, — я не знал,
Чего хотел, чего искал,
И что тебя так скоро встречу.
Досада первая моя
Была утешена тобою,
Сквозь оболочку праха, пыли, тленья,
Сквозь нас, блуждающих под именем людей,
Проходят иногда живые представленья
Бессмертных, божеских, зиждительных идей!
Кто так глубо́ко пал, что в нем не возникали
Идеи вечности, добра и красоты, —
Тому не прозревать в заманчивые дали
Путей к бессмертию! К ним сломаны мосты!
И вот сижу в саду моем тенистом
И пред собой могу воспроизвесть,
Как это будет в час, когда умру я,
Как дрогнет все, что пред глазами есть.
Как полетят повсюду извещенья,
Как потеряет голову семья,
Как соберутся, вступят в разговоры,
И как при них безмолвен буду я.
Кому же хочется в потомство перейти
В обличьи старика! Следами разрушений
Помечены в лице особые пути
Излишеств и нужды, довольства и лишений.
Я стар, я некрасив... Да, да! Но, боже мой,
Ведь это же не я!.. Нет, в облике особом,
Не сокрушаемом ни временем, ни гробом,
Который некогда я признавал за свой,
Хотелось бы мне жить на памяти людской!
И кто ж бы не хотел? Особыми чертами
Вконец окружены туманом прежних дней,
Все неподвижней мы, в желаньях тяжелей;
Все у́же горизонт, беззвучнее мечты,
На все спускаются завесы и щиты...
Глядишь в прошедшее, как в малое окно;
Там все так явственно, там все озарено,
Там светят тысячи таинственных огней;
А тут — совсем темно и, что ни час, темней...
О, неужели же на самом деле правы
Глашатаи добра, красот и тишины,
Что так испорчены и помыслы, и нравы,
Что надобно желать всех ужасов войны?
Что дальше нет путей, что снова проступает
Вся дикость прежняя, что, не спросясь, сплеча,
Работу тихую мышленья прерывает
И неожиданный, и злой удар бича…
Да, да! Всю жизнь мою я жадно собирал,
Что было мило мне! Так я друзей искал,
Так — памятью былых, полузабытых дней —
Хранил я множество незначащих вещей!
Я часто Плюшкиным и Гарпагоном был,
Совсем ненужное старательно хранил.
Мне думалось, что я не буду сир и наг,
Имея свой родной, хоть маленький, очаг;
Что в милом обществе любезных мне людей,
Не смущай меня блеском и негой очей!
Я скрывать не хочу и не скрою,
Что любви непорочной и нежных речей
Я, скиталец бездомный, не стою.
Посмотри на себя. Ты, как пташка весной,
Бросив теплое гнездышко рано,
Улетела из кущи ракиты родной
В пелену золотого тумана.
В первый раз твоя быстро волнуется грудь,
И покинута девичья келья;
Зачем, зачем тебе так рано разбивать
Живые сны души, святую ложь надежды?
Наступит быстро срок, мир будет сам срывать
Одну вслед за другой роскошные одежды.
Ум сам заговорит, когда пора придет!
С развитием его не кровь, но чувство стынет,
Сомненье скажется, свой первый камень кинет,
Последняя слеза мучительно скользнет!
Да, нет сомненья в том, что жизнь идет вперед,
И то, что сделано, то сделать было нужно.
Шумит, работает, надеется народ;
Их мелочь радует, им помнить недосужно…
А все же холодно и пусто так кругом,
И жизнь свершается каким-то смутным сном,
И чуется сквозь шум великого движенья
Какой-то мертвый гнет большого запустенья;