(О. А. ГНЕДИЧ)
Я знаю женщину: с прекрасным сфинксом схожа,
Загадкою живой является она,
Пытливые умы волнуя и тревожа.
И взоры синих глаз, прозрачных, как волна
И меж густых бровей задумчивая складка,
И строгия черты — все необычно в ней,
Все обаятельно и странно, как загадка,
Как переливный блеск сверкающих огней.
(О. А. ГНЕДИЧ).
Я знаю женщину: с прекрасным сфинксом схожа,
Загадкою живой является она,
Пытливые умы волнуя и тревожа.
И взоры синих глаз, прозрачных, как волна
И меж густых бровей задумчивая складка,
И строгия черты—все необычно в ней,
Все обаятельно и странно, как загадка,
Как переливный блеск сверкающих огней.
Полдень жжет. Иду я в гору…
Каменистые громады!
Нет нигде отрады взору
И для сердца нет отрады.
Тяжелее — путь песчаный,
Смены нет камням и зною,
От акаций запах пряный
Разливается волною.
Полдень жжет. Иду я в гору…
Каменистыя громады!
Нет нигде отрады взору
И для сердца нет отрады.
Тяжелее—путь песчаный,
Смены нет камням и зною,
От акаций запах пряный
Разливается волною.
Беспросветная ночь, бесконечная ночь!
Я забыться хочу и забыться невмочь!
Буря дико ревет и стучится в окно,
А в душе у меня, как в могиле темно…
Прежде яркой звездой там сияла любовь,
Но угасла она — не затеплится вновь;
Прежде чудный в душе распускался цветок,
Но, расцвесть не успев, он внезапно поблек;
Безпросветная ночь, безконечная ночь!
Я забыться хочу и забыться не в мочь!
Буря дико ревет и стучится в окно,
А в душе у меня, как в могиле темно…
Прежде яркой звездой там сияла любовь,
Но угасла она—не затеплится вновь;
Прежде чудный в душе распускался цветок,
Но, разцвесть не успев, он внезапно поблек;
Светлой грезой, лаской нежной —
Веет давнее былое
И бежит души мятежной
Все холодное и злое.
Горечь мук, судьбы удары —
Забываются на время,
Отступают злые чары,
Легче — жизненное бремя.
Холодная снежная буря
Всю ночь бушевала сурово,
И думалось, очи зажмуря,
Что слышу я стоны больного.
Всю ночь забавлялася вьюга,
Зловещею тешась игрою,
И голос далекого друга,
Казалось, я слышу порою.
Не пленяйся ни бренною славой,
Ни дешевым из лавра венцом,
Ни похвал лицемерных отравой;
Не являйся наемным певцом
За блестящим разнузданным пиром
И, в угоду трусливым друзьям,
Не склоняйся пред ложным кумиром
И чужим не молися богам.
Ты искусства великое знамя
На всем безграничном просторе —
Затишье, полуденный зной,
И море, недвижное море
Синеет вдали предо мной.
Заснули утесов громады,
Повсюду — зловещая тишь
И резкие звуки цикады
Одни оглашают камыш…
Где серой тучею над уровнем долин
Надвинулся Ай-Петри исполин,
В тени платанов, роз и лавров,
Которые сплелись в чарующий венец,
Подобие Альгамбры древних мавров, —
Белеет сказочный дворец.
Над входной аркою арабской тонкой вязью
Начертаны слова — входящему привет.
Все дышит здесь таинственною связью
Темная бездна влечет неотступно меня.
Тщетно стремлюсь я к сиянию светлого дня,
Тщетно слежу за игрой золотистых лучей:
Сердцу милее, милей для усталых очей
Сумрак ущелья, где — бешено дик и глубок —
С шумом и плеском бежит своенравный поток.
Чутко душою ловлю я таинственный гул:
Смех и рыданья, веселья безумный разгул,
Странные чары, несбыточно дивные сны —
Грезятся мне в переливах мятежной волны.
Золотые лучи, золотые листы!
Отцветающих роз и настурций кусты;
Рано утром слезинки холодной росы —
Сколько прелести в них и осенней красы!
Побледнела прозрачных небес синева,
И, страшась непогод, увядает листва.
Только рдеет в траве яркокрасный пион
И румянцем больным зарумянился клен.
Величавая грусть в тишине разлита,
Но лесов и долин непрочна красота.
Ордою варваров разрушен,
Священный храм в обломках пал.
Кто — беззаботно равнодушен,
А кто — трусливо малодушен
На разрушение взирал.
Напрасно жрец богини света
Молил, рыдая пред толпой,
Он не нашел себе ответа
В толпе бездушной и слепой.
Шептали все: — Вещал оракул,
Покой и безмолвье… Лишь ночь голубая
Глядит беспощадно в окно,
И сердце томит тишина гробовая,
И мнится: все ею полно.
Лишь месяца отблеск из ниши оконной
Ложится пятном на полу,
И маятник старый стучит монотонно
И мыши скребутся в углу.
And nеvеr sау faиl…
Пусть, в битве житейской
Стоя одиноко,
Толпой фарисейской
Тесним ты жестоко;
Пусть слово свободы
Толкуют превратно;
Пусть лучшие годы
Ушли невозвратно, —
В стремлении к свету
Со взором светлых глаз, с косою белокурой
И с выражением сердечной доброты —
Она была простой, бесхитростной натурой;
Талантов, грации, блестящей красоты
В ней не было, — но я любил тогда впервые.
О, грезы юности! О, годы золотые!
Мечты волшебные о счастьи неземном,
Когда мы любим все: лишь сердцем — не умом.
Но смерть взяла ее. Над насыпью могильной
Душа безумная поэта
Мечтою жить осуждена,
Ее запросам нет ответа,
Не знает радостей она.
Волны морской волшебный лепет,
Цветов весенних аромат —
В нее вселяют дивный трепет,
Отраву сладкую таят.
Они волнуют обещаньем
Восторгов светлых, ясных дней, —
При последних лучах догоравшего дня
Мы сидели вдвоем молчаливо,
Колокольчик вдали заливался, звеня,
Сердце ныло тоскливо, тоскливо…
Неотвязно в душе поднимался вопрос,
Полный жгучей, назойливой муки;
Неужели же встретиться нам привелось,
Как чужим, после долгой разлуки?
Достойные жрецы великого кумира
Вступая в храм его — все чувства, в их груди
Когда-то жившие, и все тревоги мира —
Все оставляют позади.
Их дух неугасим; могучей веры пламень
Сияет в их сердцах, как светлая заря;
Их воля твердая незыблема, как камень,
Положенный в основу алтаря.
Тяжелые капли все реже и реже
С зарею стучатся в стекло.
Как листья омытые ярки и свежи!
Как солнце сияет светло!
Природа, забыв о полдневной истоме,
Прохладою веет в лицо;
Роса — на куртинах, безмолвие — в доме,
Я тихо схожу на крыльцо.
Достойные жрецы великаго кумира
Вступая в храм его—все чувства, в их груди
Когда то жившия, и все тревоги мира—
Все оставляют позади.
Их дух неугасим; могучей веры пламень
Сияет в их сердцах, как светлая заря;
Их воля твердая незыблема, как камень,
Положенный в основу алтаря.
Тяжелыя капли все реже и реже
С зарею стучатся в стекло.
Как листья омытые ярки и свежи!
Как солнце сияет светло!
Природа, забыв о полдневной истоме,
Прохладою веет в лицо;
Роса—на куртинах, безмолвие—в доме,
Я тихо схожу на крыльцо.
Стелются волны от дыма кадильного,
Сердца, любовью святою обильного —
Стихло биение… Вечный покой!
Звукам внимая напева печального,
Люди сошлись у одра погребального
Тесною дружной толпой.
С бледного лика, отныне безмолвного,
Невыразимым спокойствием полного —
Многие взоров не сводят с тоской
Вечный покой!
При последних лучах догоравшаго дня
Мы сидели вдвоем молчаливо,
Колокольчик вдали заливался, звеня,
Сердце ныло тоскливо, тоскливо…
Неотвязно в душе поднимался вопрос,
Полный жгучей, назойливой муки;
Неужели же встретиться нам привелось,
Как чужим, после долгой разлуки?