Не пой, певец, веселья песен,
К беспечной радости маня;
Твой дар пленительно чудесен,
Но для других, не для меня.
Твоих порывов беззаветных
Не в силах сердцем я понять,
В душе моей нет струн ответных,
Могущих песне в лад звучать.
Не пой, певец, веселья песен,
К безпечной радости маня;
Твой дар пленительно чудесен,
Но для других, не для меня.
Твоих порывов беззаветных
Не в силах сердцем я понять,
В душе моей нет струн ответных,
Могущих песне в лад звучать.
(Ко дню пятидесятилетняго юбилея).
Вы рано, с чуткостью своей необычайной,
«Гармонии стиха божественною тайной»
Сумели овладеть, и муза к вам сошла—
«Богиня мирная», прекрасна и светла.
Она открыла вам чудесный мир античный
Во всей его красе и грации пластичной,
Во всем величии героев и богов,—
И к жизни вызвала из глубины веков
Их тени славныя чарующая лира
Ночь темна, догорает лампада,
Хлопья снега стучатся в стекло,
Все тропинки соседнего сада
Замело.
Только вьюги я слышу рыданье,
Только ночь бесконечно длинна.
Ни движенья, ни звука… Молчанье,
Тишина…
Оглянусь ли кругом — как во мраке ночном,
Ниоткуда не вижу просвета,
Песню ль я запою — я за песню свою
От людей не услышу привета.
Не понять им огня, что сжигает меня,
Ни стремлений моих, ни печали,
И все то, чем живу — пылким «сном наяву»,
Без сомнения, люди б назвали.
Над морем северным лежит покров тумана.
И монотонный гул катящихся валов —
Протяжный и глухой — звучит, как гром органа,
Немолчной жалобой, стенанием без слов.
И тут же море мне припомнилось другое:
Как за аккордом вслед идет другой аккорд —
Сменялись там валы в ликующем прибое,
И шум их был певуч, и радостен, и горд.
Тут — стон отчаянья, тяжелый и недужный,
И заглушенная бессильная борьба,
В раскрытое окно прохладой веет летней,
Рыдает тихими аккордами рояль,
И, словно в лад ему, полней и беззаветней
Звучит в душе моей вечерняя печаль.
Вечерняя печаль! В ней — грустная истома,
Прощальный мягкий блеск бледнеющих огней,
В дни юности — чужда, она с теченьем дней
Становится для нас понятна и знакома.
Он умер, говорят. Для чуждых, малодушных,
Лишь голосу молвы подвластных и послушных,
Чье имя — легион, он не жил никогда,
И их толпа была ему чужда.
И здесь, близ домика великого поэта,
Где веет памятью, священною для всех,
Звучат их голоса, их неуместный смех,
На то, что здесь живет — в их сердце нет ответа;
Что арфа чудная бездушным и глухим?
— Отчего, о звезда мудрецов,
Ты над кровлей лачуг и дворцов
Так печально восходишь в тумане?
«Черный призрак стоит на поляне,
И затмила тень злая вражды
Светлый блеск вифлеемской звезды.»
— Отчего, о звезда пастухов,
Ты — залог искупленья грехов,
Мы вышли с песнью на устах
Когда забрежжила заря,
И снег на дальних высотах
Горел, как пламя алтаря.
И полдень был, и жгучий зной,
Труднее было нам идти,
Наш путь лежал над крутизной,
И пали многие в пути.
Великий Новгород! Тебя ли пред собой
Я вижу, с навсегда поникшею главой?
Ты-ль это, исполин, когда-то величавый,
Гремевший далеко богатствами и славой —
Стоишь развенчанный? И храмы лишь одни
Напоминают нам твои былые дни!
Святая Со́фия! от этих гордых слов
Как бились радостно сердца твоих сынов!
А мы, внимая им с улыбкой сожаленья,
Рассветало. Румяной зарею
Загорался все ярче восток,
И, сверкая алмазной струею,
Бушевал и крутился поток.
Предрассветная дымка тумана
Тихо гасла в пурпурном огне;
Несся запах душистый тимьяна,
Как привет наступившей весне.
Соловьиные звонкие трели
Раздавались немолчно кругом,
(К некрасовским дням)
О муза мести и печали!
С могучей силой отзвенев,
Давно умолкнул твой напев,
И струны лиры отзвучали.
Ты пред толпою, как в былом,
Судьей бесстрашным не престанешь,
И над неправдою и злом
Вновь обличением не грянешь.
Разсветало. Румяной зарею
Загорался все ярче восток,
И, сверкая алмазной струею,
Бушевал и крутился поток.
Предразсветная дымка тумана
Тихо гасла в пурпурном огне;
Несся запах душистый тимьяна,
Как привет наступившей весне.
Соловьиныя звонкия трели
Раздавались немолчно кругом,
Как царь развенчанный, печальны эти горы,
Величья дикого напрасно ищут взоры:
Их недоступности и мощи их — конец,
С тех пор, как вторгся в них непрошенный пришлец.
Где прежняя краса, с их прежнею свободой,
Когда, лицом к лицу, с могучею природой
Легко дышалось тут, и горные орлы
Одни лишь реяли над выступом скалы,
И смело им вослед неслася мысль поэта
В обитель горнюю, в страну любви и света!
Он людям пел о чудных странах,
О крае том, где он царил,
О феях дивных, о титанах,
О ходе царственных светил.
— Там блеск небесного эфира
Синей и чище бирюзы,
Там, в царстве счастия и мира,
Не проливалося слезы.
Весной на воле цвел ковыль,
Вблизи журчал поток,
Шептал таинственную быль
Залетный ветерок.
Любил ковыль небес лазурь,
Простор и солнца блеск,
Любил могучий грохот бурь,
Волны студеной плеск.
Жеманный век веселья и затей,
Век пудры, фижм и шитого кафтана,
Как живо ты, в лице двоих детей,
Представлен группой бронзовой фонтана!
Дождь начался, и юный кавалер,
Домашнюю предупреждая драму,
Под зонтиком ведет малютку даму,
Беря с других вздыхателей пример.
А девочка, надув серьезно губки
И подобрав края короткой юбки,
Мне снился сон: как будто вольной птицей
Я к небесам лазурным поднялся.
Там облака вилися вереницей,
Исчезло все: и горы, и леса…
Неведомою силой увлеченный,
Я все летел. Но вдруг ударил гром,
И, молнии ударом ослепленный,
Безжалостно разбитый, пораженный —
Я вниз упал со сломанным крылом.
Ты рвешься в родимые степи,
Простор и свободу любя,
Но ты забываешь, что цепи
К земле приковали тебя.
Вернее железа и стали
Незримые цепи забот
Собою победно сковали
Твой мощный орлиный полет.
Ты рвешься в родимыя степи,
Простор и свободу любя,
Но ты забываешь, что цепи
К земле приковали тебя.
Вернее железа и стали
Незримыя цепи забот
Собою победно сковали
Твой мощный орлиный полет.
Раздвинулись тучи густые,
Луч солнца упал с высоты,
Кружатся листы золотые,
С дерев облетают листы.
В падении их молчаливом
Покорная дышет печаль,
Прозрачно жемчужным отливом
Подернулась бледная даль.
Раздвинулись тучи густыя,
Луч солнца упал с высоты,
Кружатся листы золотые,
С дерев облетают листы.
В падении их молчаливом
Покорная дышет печаль,
Прозрачно жемчужным отливом
Подернулась бледная даль.
Настала ночь. Таинственно журчащий
Почти смолкал в траве росистой ключ,
И по ветвям полузаснувшей чащи,
Блестя порой из набегавших туч,
Причудливый, чарующе манящий,
Скользил дрожа блестящий лунный луч, —
И озарив на миг кусты сирени,
Спешил вперед — к фиалкам и вервене…
Блестящий луч увидел мотылек.
Не милы мне: ни твой венок артистки, —
Увянет он, как роз весенних цвет;
Ни цели те, что дороги и близки
Твоей душе, ни ласковый привет
Очей твоих, и гордый, и стыдливый;
Ни блеск твоей волшебной красоты,
Ни смелый ум, тревожный и пытливый, —
Мой идеал, художница, — не ты!..
Когда порой в ликующие звуки