На дворе играя, дети
снегура слепили раз;
вместо рта кирпич воткнули,
черепицы — вместо глаз.
И прямее чтоб держался
белый дядька на снегу,
в остов дядьки положили
из-под печки кочергу.
О как мне отрадно в этом светлом мире,
Точно улетел я к Богу за созвездья;
Здесь не знают мести и за месть возмездья —
В честь безсмертной жизни здесь гремят на лире.
В облачных гирляндах, сотканных из света,
Дремлют гор кремнистых синия вершины,
И дуброва пышной зеленью одета,
И ковром цветистым вытканы долины…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Я вчера спустился по зеленым склонам
Прекрасное дитя с очами голубыми,
С кудрями влажными от рос,
Все перевитое гирляндами живыми
Весенних ландышей и роз,
Впорхнула ты ко мне в мой угол незавидный,
Повея юною весной,
И снова предо мной смолк жизни гам обидный
С обычной суетой.
Крылатое дитя, эѳирное созданье,
Ты хочешь знать мою печаль,
Как легкий кокон раннею весною
Спешит порвать веселый мотылек,
Чтоб понестись воздушною стезею, —
Так я порвал земную цепь тревог.
И дух мой, дух бесплотный и счастливый,
Навстречу солнц и вечности поплыл,
И предо мной открылся прихотливый,
Волшебный мир неуловимых сил.
Там не было ни резких очертаний,
У славных египтян, когда на пире шумном
От пляски бешеной колеблились столбы
И звучный гром литавр внезапно вторил бубнам,
Когда разумные делили ложь с безумным, —
Вносили мумию на пиршество рабы.
И только гости труп во гробе различали —
Внезапно умолкал и смех, и резвый шум,
Отпрянув от гетер философы бежали,
Не пели юноши, и девы не плясали,
И всех смущала грусть невысказанных дум.
Когда пройдут стремленья молодые,
Остынет кровь, поработится ум, —
Опять взгляни на звезды золотые,
Опять ручья подслушай тихий шум.
И вновь найдешь душе успокоенье, —
Они все те ж, все так же молоды́,
У них нет дум, заботы и гоненья,
Для них мечта — и битвы и труды!
Живые сны воздушною толпою
Вокруг меня витают на яву.
Смирился я смущенною душою
И слушаю шумящую листву,
Жук пролетел и прозвенел струною
И тяжкой каплей рухнулся в траву;
На вышине глубокой и спокойной
Алеет ночь, лобзая запад знойный…
Ростут, ростут пленительные сны…
Бледнеет лик природы безмятежной,
Недаром вопли клеветы
В своем бездушном приговоре
Растут в безумие мечты,
Растут в чудовищное горе.
Все лгало, все — твои слова,
Твоя улыбка с дерзким взором;
Но не лгала людей молва,
Твоим играючи позором.
Когда, удалившись от зол суеты,
От благ и житейских страданий,
Ты внидешь, исполнена тайной мечты,
В обитель святых покаяний, —
Быть может, тебя навестить я приду
Усталой, признательной тенью
Весною, когда в монастырском саду
Запахнет миндальной сиренью.
В сыром Петербурге, за чайным столом,
Они размечтались о юге родном.
Она говорила: „последний раз шла я
Одна через Киев; там ночь голубая
Вокруг разстилалась… Как пахли черешни!
Как мягок, как тепел там воздух был вешний
Как ласков луны обольстительный свет.
Все окна, раскрытыя настеж, темнели…
В садах соловьев раздавалися трели
И ярко шиповник алел!..“ Ей в ответ
Если раз хоть познал ты житейский обман
И сроднился, как брат, с нищетою,
И коснулся ея назревающих ран,
И смутился в печали душою, —
Не пугайся тогда, не дрожи перед злом,
Не кляни час невинный рожденья,
Знай, — есть гений добра, он с прекрасным челом,
Он выходит из битв, как боец с торжеством,
Он вливает в сердца утешенья;
Он срывает замки с бездыханных темниц,
Даль темнеет; аромата
Полон воздух; стынет жар…
Вот и перваго раската
Освежающий удар.
Пыль взметнулась по дороге;
Листья шепчутся в тревоге
И, кружась, летят в поток.
Вновь удар! То, раздвигая
Кущи радужнаго рая,
Мчится по небу пророк
Ты написать стихи в альбом меня просила…
Сквозь тучи редкия вечерняя заря
Роняла луч косой. Окно приотворя,
Ты села у стола и голову склонила —
Следить за почерком взволнованной руки…
Вдали еще дрожал неясный рокот грома,
Впорхнувший ветерок к нам кинул лепестки
Полуотцветших лип и шевельнул альбома
Изящные листки.
Лучезарныя грезы кружат и плывут надо мной;
Сон бежит от очей; жжет холодное ложе меня.
Я окно распахнул: душный воздух тяжел пред грозой,
В белой ночи чуть блещет мерцанье почившаго дня.
Дальний лес на лазури темнеет зубчатой стеной,
Пыль дымится вдали, — слышен топот тяжелый коня.
Лучезарныя грезы плывут и плывут, как волна за волной.
Опалили огнем, подхватили, как крылья, меня, —
Лучезарные грезы кружат и плывут надо мной;
Сон бежит от очей; жжет холодное ложе меня.
Я окно распахнул: душный воздух тяжел пред грозой,
В белой ночи чуть блещет мерцанье почившего дня.
Дальний лес на лазури темнеет зубчатой стеной,
Пыль дымится вдали, — слышен топот тяжелый коня.
Лучезарные грезы плывут и плывут, как волна за волной.
Опалили огнем, подхватили, как крылья, меня, —
Звучал повсюду благовест церковный,
И в тьме ночной, как рои ярких пчел,
Блистали свечи жертвою бескровной,
И крестный ход вокруг собора шел…
Тебя в толпе искал я жадным взором,
Одну тебя, поклонница Христа!
И первый раз неправедным укором
Я осквернил безумные уста.
Ты не пришла молиться вместе с нами, —
Тебя не мог из гроба вызвать звон.
Ко мне, волна, ко мне! И пеной белоснежной
Задуй моих страстей метущийся огонь,
Но если встретишь ты в душе моей мятежной
Хотя одну мечту, то пощади — не тронь.
Ты, гневный ураган, ко мне! своим напором
Разрушь в моей душе обиды и печаль,
Но если встретишь в ней остывшим метеором
Погибшую любовь, не тронь — ее мне жаль.
Ко мне, ко мне, струя шипящаго волкана!
Разлейся в грудь мою и в ней испепели
Мы ближних к счастию ревнуем,
А о несчастье их скорбим;
Привычно громко негодуем,
Еще привычнее молчим.
Года бегут, года торопят
Поспешным вихрем суеты
И все сомненья в сердце копят,
Теряя ветренно мечты.
Глядим назад, и — как ошибка —
Былое смотрит нам в глаза;
В эту ночь, в эту светлую ночь
Расточаются чары волшебныя,
Распускаются травы целебныя…
В эту ночь о грядущем пророчь.
Шепчет сказки заплаканный бор,
Заплескались русалки-купальщицы,
Вышли в луг ворожейки-гадальщицы,
Вышел леший на поздний дозор.
Теперь кукушка не кукует,
Не трелит звонкий соловей,
И мрак, безмолвствуя, ночует
Среди обветренных аллей.
Холодный ветер тучи гонит,
Даль потускневшая мутна,
И, к берегам ласкаясь, стонет
Похолодевшая волна.
Природа мирно засыпает:
Она свершила, что могла,
Богиня вечности во глубине эѳира
Дремала с грустью на челе.
Пред нею шли века, сошедшие из мира,
Века, коснеющие в зле.
Терновые венцы их главы украшали,
Алели ризы их в крови;
За ними по пятам испуганно бежали
Святые призраки любви.
И вечность их сочла безумными очами,
Зевнула пастью гробовой
Ты долго и молча страдала,
Я гордо и молча терпел;
Ты мне ничего не сказала,
А я вопрошать не хотел.
Мы шли по пути роковому
И в нем узнавали всегда
Чужое несчастье — по грому,
Свое — по безсилью труда.
На челне быстролетном я мчался один
По серебряной зыби заснувшей реки;
Ароматы неслися с прибрежных долин,
И мерцали далеких костров огоньки.
По цветущим изломам задумчивых гор
Возвышались бойницы, дворцы, терема,
И вокруг, как туман голубой, полутьма
Расстилалась, лаская внимательный взор.
И казалося мне, что я в царстве теней
Уплываю от грешной и хмурой земли,
Лишь только зрячие разбудят,
В испуге смотрим мы назад:
Непонимающие — судят,
И ослепленные — казнят.
В унылом мраке заточенья,
В позоре, страхе и нужде
Идут живые поколенья,
Борясь и мучаясь везде.
День смежал алмазныя ресницы
И шептал своей соседке ночи:
„Ты открой заплаканныя очи,
Ты спугни лиловыя зарницы!
Утомлен я долгими трудами,
Изнурен я жадною борьбою,
Я стремлюсь к молчанью и покою:
В мир иди ты с грезами и снами“.
Ночь одела темную корону,
Облеклася в синюю порфиру