И.
Родной ландшафт под дымчатым навесом
Огромной тучи снеговой;
Синеет даль с ея угрюмым лесом,
Окутанным осенней мглой!
Все голо так и пусто, необятно
В однообразии немом,
Местами лишь проглядывают пятна
Стоячих вод, покрытых первым льдом.
(Яко и вино веселит
сердце человека)
1
О, суд людей неправый,
Что пьянствовать грешно!
Велит рассудок здравый
Любить и пить вино.
2
Проклятие и горе
На спорщиков главу!
Из края в край, из града в град
Судьба, как вихрь, людей мятет,
И рад ли ты, или не рад,
Что̀ нужды ей?.. Вперед, вперед!
Знакомый звук нам ветр принес:
Любви последнее прости…
За нами много, много слез,
Туман, безвестность впереди!
И море и буря качали наш челн;
Я, сонный, был предан всей прихоти волн;
И две безпредельности были во мне,—
И мной своевольно играли оне.
Кругом, как кимвалы, звучали скалы́,
И ветры свистели, и пели валы.
Я в хаосе звуков летал оглушен;
Над хаосом звуков носился мой сон.
Болезненно-яркий, волшебно-немой,
Он веял легко над громящею тьмой.
Там, где горы, убегая,
В светлой тянутся дали,
Пресловутаго Дуная
Льются вечныя струи.
Там-то, молвят, в стары годы
По лазуревым ночам
Фей вилися хороводы
Под водой и по водам.
Нет, карлик мой, трус безпримерный,
Ты, как ни жмися, как ни трусь,
Своей душою маловерной
Не соблазнишь Святую Русь.
Иль все святыя упованья,
Все убежденья истребя,
Она от своего призванья
Вдруг отречется для тебя?..
И море и буря качали наш челн;
И две безпредельности были во мне —
И мной своевольно играли оне.
Кругом, как кимвалы, звучали скалы
И ветры свистели и пели валы.
Я в хаосе звуков летал оглушен;
Над хаосом звуков носился мой сон…
Болезненно-яркий, волшебно-немой,
Он веял легко над гремящею тьмой,
Тихо, мягко над Украйной.
Обаятельною тайной
Ночь июньская лежит:
Небо так ушло глубоко,
Звезды светят так высоко,
И во тьме Донец блестит.
Сладкий час успокоенья:
Звон, литии, псалмопенья
Святогорския молчат;
(По случаю забаллотировки его в Академии Наук).
Спешу поздравить. Мы охотно
Приветствуем ваш неуспех,
Для вас и лестный и почетный
И назидательный для всех.
Что русским словом столько лет
Вы славно служите России,
Про это знает целый свет,
Не знают немцы лишь родные…
Гуманный внук воинственнаго деда,
Простите нам, наш симпатичный князь,
Что русскаго честим мы людоеда,
Мы, русские, Европы не спросясь!..
Как извинить пред вами эту смелость?
Как оправдать сочувствие к тому,
Кто отстоял и спас России целость,
Всем жертвуя народу своему;
И в нашей жизни повседневной
Бывают радужные сны,
В край незнакомый, в край волшебный,
И чуждый нам и задушевный,
Мы ими вдруг увлечены.
Мы видим: с голубого своду
Нездешним светом веет нам,
Другую видим мы природу,
И без заката, без восходу
29 января 183
7.
Из чьей руки свинец смертельный
Поэту сердце растерзал?
Кто сей божественный фиал
Разрушил, как сосуд скудельный?
Будь прав или виновен он
Пред нашей правдою земною,
Навек он Высшею рукою
В цареубийцы заклеймен.
Часов однообразный бой—
Томительная ночи повесть!—
Язык для всех равно чужой
И внятный каждому, как совесть!
Кто без тоски внимал из нас,
Среди всемирнаго молчанья,
Глухия времени стенанья,
Пророчески-прощальный глас?
Стоим мы слепо пред судьбою:
Не нам сорвать с нея покров…
Я не свое тебе открою,
Но бред пророческий духов.
Еще нам далеко до цели:
Гроза ревет, гроза растет,
И вот в железной колыбели,
В громах, родится новый год.
Там, где на высоте обрыва
Воздушный, светозарный храм
Уходит выспрь—очам на диво—
Как бы парящий к небесам;
Где Первозваннаго Андрея
Еще поднесь сияет крест,
На небе киевском белея,
Святой блюститель здешних мест;
К стопам его свою обитель
Итак, опять увиделся я с вами,
Места печальныя, хоть и родныя,
Где мыслил я и чувствовал впервые,
И где теперь туманными очами,
При свете вечереющаго дня,
Мой детский возраст смотрит на меня.
О, бедный призрак, немощный и смутный,
Забытаго, загадочнаго счастья!..
О, как теперь без веры и участья
Нет веры к вымыслам чудесным,
Рассудок все опустошил
И, покорив законам тесным
И воздух, и моря, и сушу,
Как пленников — их обнажил;
Ту жизнь до дна он иссушил,
Что в дерево вливала душу,
Давала тело бестелесным!..
Где вы, о древние народы!
Нет веры к вымыслам чудесным,
Разсудок все опустошил
И, покорив законам тесным
И воздух, и моря, и сушу,
Как пленников, их обнажил;
Ту жизнь до дна он изсушил,
Что̀ в дерево вливала душу,
Давала тело безтелесным.
Счастли́вы древние народы!
Огнем свободы пламенея
И заглушая звук цепей,
Проснулся в лире дух Алцея, —
И рабства пыль слетела с ней.
От лиры искры побежали
И вседержащею струей,
Как пламень Божий, ниспадали
На чела бледныя
Счастли́в — кто гласом твердым, смелым,
В душном воздухе молчанье,
Как предчувствие грозы,
Жарче роз благоуханье,
Звонче голос стрекозы.
Чу! за белой, душной тучей
Прокатился глухо гром,
Небо молнией летучей
Опоясалось кругом…
Твой милый взор, невинной страсти полный—
Златой расцвет небесных чувств твоих,
Не мог,—увы!—умилостивить их—
Он служить им укорою безмолвной.
Сии сердца, в которых правды нет,
Они, о, друг, бегут, как приговора,
Твоей любви младенческаго взора:
Он страшен им, как память детских лет.
Вновь твои я вижу очи,
И один твой южный взгляд
Киммерийской грустной ночи
Вдруг развеял сонный хлад…
Воскресает предо мною
Край иной,—родимый край,
Словно прадедов виною
Для сынов погибший рай.
Лавров стройных колыханье
(Ночной момент).
Ночной порой в пустыне городской
Есть час один, проникнутый тоской.
Когда на целый город ночь сошла,
И всюду водворилась мгла,
Все тихо и молчит. И вот луна взошла,
И вот при блеске лунной ночи
Лишь несколько церквей, потерянных вдали,
Блеск золоченых глав, унылый тусклый зев
Пустынно бьет в недремлющия очи,
Пусть сосны и ели
Всю зиму торчат,
В снега и мятели
Закутавшись, спят.
Их тощая зелень,
Как иглы ежа,
Хоть ввек не желтеет,
Но ввек не свежа.
Мы ж, легкое племя,
Как сладко дремлет сад темно-зеленый,
Обятый негой ночи голубой;
Сквозь яблони, цветами убеленной,
Как сладко светит месяц золотой!
Таинственно, как в первый день созданья,
В бездонном небе звездный сонм горит,
Музы́ки дальной слышны восклицанья,
Соседний ключ слышнее говорит.