Над виноградными холмами
Плывут златыя облака;
Внизу зелеными волнами
Шумит померкшая река;
Взор постепенно из долины,
Подемлясь, всходит к высота̀м
И видит, на краю вершины,
Круглообразный, светлый храм.
Там в горнем, неземном жилище,
Бывают роковые дни
Лютейшаго телеснаго недуга
И страшных нравственных тревог;
И жизнь над ними тяготеет
И душит нас, как кошемар.
Счастливь, кому в такие дни
Пошлет Всемилосердый Бог
Неоцененный, лучший дар,
Сочувственную душу друга,
Кого живая, чистая рука
Не говори: меня он, как и прежде, любит,
Как прежде мною дорожит…
О, нет! он жизнь мою безчеловечно губит,
Хоть, вижу, нож в руке его дрожит.
То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,
Увлечена, в душе уязвлена,
Я стражду, не живу… им, им одним живу я,
Но эта жизнь… о, как горька она!
И в нашей жизни повседневной
Бывают радужные сны,
В край незнакомый, в край волшебный,
И чуждый нам и задушевный,
Мы ими вдруг увлечены.
Мы видим: с голубого своду
Нездешним светом веет нам,
Другую видим мы природу,
И без заката, без восходу
И, распростясь с тревогою житейской
И кипарисной рощей заслонясь,
Блаженной тенью—тенью Елисейской,
Она заснула в добрый час.
И вот, тому уж века два иль боле,
Волшебною мечтой ограждена,
В своей цветущей опочив юдоли,
На волю неба предалась она.
Как ни гнетет рука судьбины,
Как ни томить людей обман,
Как ни браздят чело морщины,
И сердце как ни полно ран,
Каким бы строгим испытаньям
Вы ни были подчинены —
Что устоит перед дыханьем
И первой встречею весны!
Весна — она о вас не знает,
О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что̀ сердцу нашему милей!
Давно ль, гордясь своей победой,
Ты говорил: она моя…
Год не прошел, спроси и сведай,
Что̀ уцелело от нея?
На ранней дней моих заре,
То было рано поутру, в Кремле,
То было в Чудовом монастыре,
В уютной келье, темной и смиренной,
Там жил тогда Жуковский незабвенный,
Я ждал его и, в ожиданье,
Колоколов Кремля я слушал завыванье.
За медною следил я бурей,
Поднявшейся с безоблачной лазури
И вдруг смененной пушечной пальбой…