Дмитрий Дмитриевич Минаев - все стихи автора

Найдено стихов - 119

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Миражи

Переживая новый период,
Довольно нам играть друг с другом в прятки;
На все бывает в мире свой черед,
И чем глядеть вперед нам без оглядки,
Посмотрим с любопытством мы назад,
На все явленья пройденной дороги.
Лет за́ десять сведем свои итоги
И, наблюдая жизни новый склад,
Займемся мы, не предаваясь бредням,
Своим десятилетием последним.

Мы поняли в затишьи поздних дней,
Что все же десять лет прошло не даром.
Они должны на родине моей
Быть памятны всем рутинерам старым:
Откупщикам, развенчанным певцам
(Пришлось себе отходную пропеть им),
С надеждами обманутыми детя́м
И без крестьян оставшимся отцам,
В которых все волненья унялись бы,
Когда мы им оставили их избы.

Где ж та, где та горячая пора?
Кипела жизнь, являлись вкруг таланты;
Для прессы, для журнального пера
Бросали офицеры аксельбанты;
Закутавшись в таинственный вуаль,
Являлась гласность к нам и, как диктатор,
Был всюду принят каждый литератор.
Смотрела с упованьем юность в даль
И, сбитая движеньем новым с толку,
Ворчала старость только втихомолку.

Торжественно встречали мы канун
Какой-то новой эры небывалой;
Свой вековечный, нравственный колтун
Мы прикрывали, с храбростью не малой,
Шумихой современных звонких фраз,
От либералов не было отбою
И, искренно довольная собою,
Как лучшая из всех живущих рас,
Русь принялась, на удивленье внукам,
За книжки по естественным наукам.

То был эпидемический кураж
Наивной лжи, поэзия обмана,
Национальной гордости мираж;
То был прогресс танцклассов и канкана,
Дешевых обличительных статей,
Когда седые даже генералы,
Спешили постригаться в радикалы,
А барыни, забыв своих детей,
Считали делом модным и веселым
Тасканье по воскресным нашим школам.

Необходимость «женского труда»
Они признали все без исключенья,
Хоть сами — это, впрочем, не беда —
Сбивались на таблице умноженья,
Домашний быт считали за ничто
И, хоть брала ужасная зевота,
Все взапуски читали Молешота.
Потом — увы! — за домино-лото
Я в клубе видел их и, вы поймете,
Там шла ли речь у них о Молешоте?!

Как не похожи наши времена
На прежние!.. А было то давно ли? —
В быту чиновном каждая жена
Вдруг приходила к мысли: что в неволе —
Что с мужем жить под кровлею одной;
Что ничего нет хуже и печальней
Владычества меж кухнею и спально́й,
А потому — жена решала — оба
Должны мы жить и действовать особо…

— Вы знаете, я с мужем разошлась… —
Мне раз сказала дачная соседка.
— Что ж, он тираном, что ли, был для вас?
— Ах, нет! Он добр, мы ссорились так редко…
— Так вы его не любите? — O, нет,
Он для меня на свете всех дороже… —
И барыня заплакала. — Так что же
Вам жить мешает вместе? — И ответ
Все ж был таков, что нужно разойтись им,
Чтоб человек вполне был независим.

В те дни немногих тружениц я знал,
Но все они трудились скромно, тихо;
Им нравился в науке не скандал,
С каким иная модная шутиха
На лекциях сидела развалясь,
В театрах храбро шикала актерам,
Иль всем мешала громким разговором,
В публичной библио́теке явясь,
Где в курсах акушерских среди зала
Рисунков соблазнительных искала.

Во всем пересолить мы — мастера,
Такую Бог славянам дал натуру.
Вступив на путь прогресса и добра,
Мы бросимся сейчас в карикатуру,
И всякий принцип здравый и святой
Мы сделаем комическим и пошлым;
Однако же, в том недалеком прошлом
С какой-то добродушной простотой
Кичились мы в стихах плохих и прозой
Общественной своей метаморфозой.

Где ж та пора? Бойцы, где ваша рать?
Лежат в пыли заброшенные книжки;
Приверженная, жалкая печать
Обделывает грязные делишки,
Затишье прежнее пришло само собой,
Зловещий штиль — в житейском мертвом море…
Так сказку старую мы пережили вскоре:
Опять сидит старуха пред избой,
Нежданной переменою убита,
А перед ней — разбитое корыто.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Королевское платье

На белом свете жил да был
Один король когда-то.
В дела он царства не входил,
Но наряжаться так любил
Роскошно и богато,
Что в день раз двадцать пять
Привык костюм менять.
О нем не толковали:
Король стал заниматься,
А прямо обясняли:
„Изволит одеваться.“

Раз в городе пронесся слух,
Прошел и в царской свите —
(Ведь к разным сплетням кто же глух?)
О везде в город чудных двух
Ткачей, и что ткачи те
Скорей, чем в пять минут,
Такие ткани ткут,
Что от начала света
Подобных не бывало,
Но только платье это
Секрет один скрывало:

Кто был способен и умен,
Тот видел это платье,
Но если же, к несчастью, он
Был в этоть мир глупцом рожден,
То было вероятье,
Что для того глупца
С изнанки и лица
Та ткань совсем незрима,
Хотя смотри он в оба
На ткань неутонимо
До самой двери гроба.

Король, узнав о том, и дня
Прожить не мог в покое:
— "Будь это платье у меня,
Весь дворь по платью оценя,
Я знал бы, что такое
Весь мой придворный штат:
Ведь глупых, говорят,
И близ меня есть много…
Избавлюсь от заразы.“
И приказал он строго
Ткачам послать заказы.

Взглянуть на ткань, в немой борьбе,
Король желал ужасно;
Хоть он уверен был в себе
И в избранной своей судьбе,
Но — все-таки опасно.
„Пошлю, подумал он,
Министра: он умен,
Он служит мне примерно,
И знаю я заране,
Оценит он наверно
Достоинства той ткани.“

Министр к обманщикам ткачам
Явился и — ужасно! —
Ткань не видна его очам,
Лишь хитрым он внимал речам:
„Не правда ли, прекрасно?“
Ну, что он мог сказать,
Чтоб чести не ронять?
О тупости министра
Весь край бы вдруг услышал…
И стал хвалить он быстро:
„Рисунок дивный вышел!..“

Весь двор у плутов побывал,
Чтоб тканью любоваться,
Но каждый скрыл среди похвал,
Что ничего он не видал…
Как в глупости сознаться?
Назваться дураком?..
И над пустым станком,
Где не было ни нитки,
Художников искусство
Хвалили все в избытке
Восторженного чувства.

К ткачам король явился сам
И слышал толки в свите:
«Вот подивитесь чудесам!
Что за узор!.. Вот здесь… а там…
Король, сюда взгляните…»
Король же думал так:
„Неужли я дурак?
Лишен совсем понятья?
Не вижу эту ткань я…“
Но высказал желанье
Иметь такое платье.

Король, ткачей своих хваля,
К ним приезжает снова,
Ждет платья, деньги им суля,
И плуты тешут короля,
Что платье уж готово:
— „Примерить ваш наряд
Извольте“, говорят:
„Разденьтесь и примерьте…“
Разделся, мальчик словно,
Напуганный до смерти,
Король беспрекословно.

Пришел в восторг весь круг вельмож
Пред королем раздетым:
(Раздетый, чувствовал он дрожь)
— „Смотрите, как король хорош
В наряде новом этом!..
Что за фасон притон!..
По городу пойдем,
Все ставут удивляться…“
Король промолвил слово:
— „Что ж, можно отправляться?“
— „Извольте! все готово!!“

Король по улицам идет
Под балдахином пышным,
А вкруг него бежит народ,
Хвалу одежде воздает
С приветом, ясно слышным:
„Позволь взглянуть! Позволь!“
И думает король:
„На что ж это похоже?..
Мне за себя обидно:
Все видят то, о Боже,
Что мне совсем не видно!..“

Из окон, точно как из лож,
Смотрели дамы, молодежь,
Крича единогласно:
— „О, как наряд его хорош!
И как он сшит прекрасно!..“
Но мимо мальчик шел:
— „Да он почти что гол!..“
Ребенок кликнул звонко…
И поняли все разом,
Что только у ребенка
Нашелся здравый разум.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

На самом интересном месте

В наш век прогресса, знанья, света,
Кровавых битв и всяких бед,
Что шаг, — то образ для поэта,
То для прозаика сюжет.
Вихрь жизни в распрях жарких, в спорах,
Ну так и мечется в глаза…
Но есть такие тормоза, —
Нам нужно помнить, — при которых,
Смиряясь молча каждый раз,
Певцы с прозаиками вместе
Должны оканчивать рассказ
На самом интересном месте.

Свободна мысль, — конечно, так, —
Но не всегда свободно слово,
Нам моралист твердит сурово,
Что наш язык — наш первый враг.
Чтоб оградить свою карьеру
И не попасть в невольный грех,
Должны мы все сердиться в меру
И в меру выражать наш смех.
Иной по долгу, тот из мести
На каждом слове ловит нас,
Так как тут не прервать рассказ
На самом интересном месте!..

Жизнь — дантовский, чудесный лес,
Но если б будущего тайна
Была угадана случайно,
Жизнь потеряла б интерес.
Любви нет в мире без волненья,
Как знанья без гипотез нет;
Силен намеками поэт
И мысли вечное движенье
Так увлекает нас весь век,
По одиночке и всех вместе,
Что жизнь кончает человек
На интересном самом месте.

Французско-прусская война
Была бы по сердцу всегда нам,
Когда бы Бисмарком она
Была окончена Седаном.
Герой второго декабря
Попался в плен. Еще ли мало?
Но крови пролились моря,
Земля от пушек застонала
И Бисмарк в ужас две страны
Поверг за призрак ложной чести
И прекратить не мог войны
На интересном самом месте.

Я предсказал бы в наши дни
Успех романам многим, драмам,
Когда б кончалися они
На интересном месте самом.
Назваться мудрым может тот
Среди общественной арены,
Кто сходит вовремя со сцены,
Иль вовремя перо кладет;
Кто в юных грезах о невесте
Любовью сердце освежит,
Но Гименея избежит
На самом интересном месте.

Блажен, кто нити рвет интриг
На самом месте интересном,
Кто, встретясь с сыщиком известным,
Умеет сдерживать язык;
Кто не был «по делам печати»
Гоним, как истинный мудрец,
Иль просто даже, наконец,
Кто умереть умеет кстати…
Интересуют нас вдвойне
Все в мире новости и вести,
Когда вдруг порваны оне
На самом интересном месте.

А ты, наш будущий поэт,
(Не обращаюсь к настоящим
Затем, что, кажется, их нет),
Чтоб поколеньям восходящим
Ты пользу книгою принес
И почитался как феномен,
Будь как оракул полутемен,
Какой бы не решал вопрос,
И только вспомнишь об аресте
Прекрасной книги, мой певец,
То смело подпиши «конец»
На самом интересном месте.

О, сдержанность! Тебя пою!
С неволей ладя поневоле,
Так приучил к смиренной доле
Я музу пылкую мою,
Что стал «поэтом без укора»
И не страшусь в сознании сил
Ни прокурорского надзора,
Ни красных, цензорских чернил.
А вы, читатели, вы взвесьте
Мои слова. Их смысл глубок:
Читать умейте между cтрок
На интересном самом месте.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Роковая трагедия

Свидетели явлений настоящих,
Мы видим целый ряд перед собой
Событий вопиющих, говорящих,
Как много в жизни плачущих, скорбящях,
Неволю, нищету не выносящих,
До дикого безумья доходящих,
Со дня рожденья проклятых судьбой.
Под тучею невидимого гнета,
Как ошалелый, мечется народ:
Что делает — не отдает отчета;
В веселье общем чуется забота,
Звучит всегда болезненная нота;
Жить, даже жить пропала в нас охота,
И в воздухе зловещее есть что-то,
Поющее про роковой исход.
***
Нет дня почти, чтоб весть не приходила,
Волнующая каждого из нас.
Какая-то таинственная сила,
Холодная, как самая могила,
Сердца людей, которым все постыло,
Самоубийства призраком смутила
И обрекла на жертву, каждый раз
Победой упиваясь с наслажденьем.
Под чарами той силы, человек
С горячечным, тоскливым исступленьем
Кончает жизнь безумным преступленьем,
Считая смерть единственным спасеньем,
Пускает пулю в лоб, иль по каменьям
Скользя, летит с крутых обрывов рек…

А этот мальчик бедный!.. Если слезы
Не выдумки поэтов, не удел
Лишь слабонервных женщин и не грезы
Мечтателей, и если кто кипел
Хоть раз один той злобой благородной,
В которой скрыта жгучая любовь,
То эта рано пролитая кровь
По прихоти судьбины безысходной
Иль в каждом злое чувство возродит,
Или заставит плакать всех навзрыд.
***
Он только начал жить и развиваться,
Несчастный этот мальчик… Детским снам,
Казалось бы, не должен был являться
Кровавый призрак смерти по ночам;
Но юноша ему сопротивляться
Не мог — и выстрел должен был раздаться…
Уж если дети начали стреляться,
То каково на свете жить всем нам!
***
Пусть разяснять стараются причины
Безвременной, насильственной кончины
Умы, всегда холодные… К чему?
Возврата в мир нет более ему,
Не оживут подкошенные силы
От размышлений мудрости седой;
Но из его вновь вырытой могилы
Протест мы слышим жизни молодой,
Проклятие всему, что в вихре света
Мешает мыслить, чувствовать, дышать,
И заставляет юность прибегать
К веревке или к дулу пистолета.
***
Куда ж бежать? Где скрыться, наконец,
От призрака зловещего? Напрасно!
Надевши свой отравленный венец,
За нами неотвязчиво и страстно
Следить он будет всюду, ежечасно,
Как женщина ревнивая, как тень,
Мозг воспалит, волнуя ночь и день,
Сумеет в душу каждого ворваться,
Самосознанье всякое губя,
И станет тихо, молча, дожидаться…
Уж если дети начали стреляться,
То как же нам ручаться за себя?!..

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Поэт и гробовщик

Быть может — в том не прекословлю —
Свела недаром нас судьба
Здесь под одну и ту же кровлю;
Но мой удел — не твой. Готовлю
Я для покойников гроба,
Футляр, для них довольно тесный,
А ты — ты деятель известный.
Живой певец живых идей,
Ты, как пророк среди людей,
С грядущих дней сорвав завесу,
Ведешь послушную толпу
И освещаешь ей тропу
И к возрожденью, и к прогрессу.
Все оживляет и живит
Поэта творческая сила,
А я — червяк могильных плит
И мой удел — одна могила:
Я — гробовщик, а ты — певец…

А дела нашего венец
Один я тот же… В этом свете,
Чтоб в нем счастливей жили дети,
Чтоб запах гнили не убил
Их молодых и свежих сил
В могучем, полном их расцвете,
Как ты, готовлю я гроба
Всему, что предано косненью
И мысли грязному растленью
И неподвижности раба;
Всему, что к жизни уж не чутко,
Что просит спячки да оков…
Зловещий лепет предрассудка
И нетерпимость стариков,
Плоды невежества, разврата,
Цинизм с соблазном на губах —
Вот все, что может .без возврата
Навек почить в моих гробах.
Гробовщики с тобой мы оба…
Мне всех их вдруг не схоронить,
Но если три, четыре гроба
Удастся мне им сколотить,
То я на их счастливой тризне,
Где верно не увижу слез,
Сказал бы, что прогрессу жизни
Я каплю пользы — да принес.

Поэт! ты гражданин полезный!
Недаром ты волнуешь кровь…
Всегда звучит твой стих железный
Любовью к правде — и любовь
Слышна в твоем негодовании.
Твои стихи везде поет
Всегда отзывчивый народ,
В них находя свои страданья.
В них много силы, только нет
В твоих стихах одной безделки,
Нет одного — прости, поэт —
Вполне старательной отделки.

Сегодня утром, гробовщик,
В тебе художник оказался,
Когда ты долго любовался
Изящным гробиком… Старик!
Его готовил ты не к сроку:
И позументы и атлас,
Примеря спереди и сбоку,
К нему кроил не торопясь.
Но в дни войны, чумы повальной,
Ты б делал ряд простых гробов,
Без позументов, без гербов,
И без отделки погребальной:
Две, три доски и гроб готов…
Когда резня идет в стенах
И льется кровь в народных схватках,
Постыдно думать о ножна́х
И об узорных рукоятках…
Таков — поэт. Не может он,
Движеньем общим увлечен,
Версификатором холодным
Являться в смутные года;
Стихом и жгучим и свободным
Он откликается тогда,
Гремит, как гром за темной тучей
И поражает целый мир
Не сладкой музыкой созвучий,
А правдой огненных сатир.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Проклятые вопросы

Дикарь! Тебе мила свобода
Твоих лесов, твоих степей,
Но что и воля для народа,
Хоть и не носит он цепей,
Когда он дик, как и природа
Его пустынь… Он тот же раб,
Он раб невежества, преданья;
Как и младенец, в деле знанья.
Пася в лугах свои стада,
Он сам пасется, словно стадо…
Скажи, ужели никогда
Мысль не влекла тебя туда,
Где возвышается громада
Богатых фабрик, городов,

Где силой творческих трудов
За чудом в мир являлось чудо
Ума пытливаго; откуда
Ты не уйдешь побывши раз?..
Так брось кибитку кочевую
И долю предков вековую.
Иди со мной!..

А есть у вас, —
Надеюсь, нет — голодных нищих?

Да где-ж их нет! В иных жилищах
Царят такая нищета,
Что страх смотреть… Но занята
3ато судьбою их печальной
Наука; много дельных книг
Явилось в прессе социальной.
И если-б каждый бедный вник —
С какою ревностью похвальной
Пустились все о нем писать,
То он благословил бы небо…

И умер с голоду, без хлеба,
Не зная где его достать?..

Да, в нищете не мало зла
На всей земле… За то прогресс-то
Везде каков! В Европе места
Ты не найдешь, где-б не прошла
Теперь железная дорога.
В час, — да и то, пожалуй, много, —
Весть перешлешь ты в Новый Свет
К американскому банкиру.
Канал прорыли в пять — шесть лет
Меж двух морей, на диво миру…
Девиз наш — мир, нам ближний — брат;
Живем мы тихо, нетревожно.

Так, значит, нет у вас солдат?

Да разве жить без них возможно?
За то с врагом мы в бой пойдем —
Окончим с славою войну ту:
Ведь под игольчатым ружьем
Шесть-семь врагов падет в минуту…
Затем, наш суд правдив вполне,
В своей семье не знаем бурь мы…

А есть у вась в Европе тюрьмы?
Сперва ответь на это мне.

Есть, и построек самых прочных,
Различных видов и систем:
Для заключений „одиночных",
Иль так, чтоб можно было всем
Сходиться вместе арестантам.

А ваши жены каковы?
У немцев, чтоль, у англичан там,
Оне свободны, как и вы?

Оне у нас свободны лично,
Хотя не делят наших прав,
Что было-б вовсе не логично;
Но мир веселья и забав
Для всех открыт, и мы отлично
Жен одеваем, холим жен;
Оне нарядны и богаты.

Иди же прочь от дикаря ты!
Тебе — плохой товарищ он.
Иди к блистательным жилищам,
К своим солдатам, тюрьмам, нищим,
Куй позолоченную цепь
Жене — наложнице, рабыне,
А я уйду с кибиткой в степь,
Я вас свободней и в пустыне.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Праздничная дума

Христос воскрес! Я помню времена:
Мы этот день с волненьем невозвратным
Встречали кружкой доброго вина
И честным поцелуем троекратным.
Пылал румянец юношеских лиц,
В речах срывались искренность и сила
И общее лобзанье свято было,
Как чистый поцелуй отрокови́ц.
Но шли года. Редел кружок наш тесный,
Жар юности в друзьях моих исчез
И не с кем встретить праздник наш воскресный
И некому сказать: Христос воскрес!..

Христос воскрес! Напрасно ждать ответа…
Одних уж нет, другие далеко,
Среди снегов, где северное лето
Так сумрачно, так грустно-коротко.
К другим же, изменившим нам, собратьям
Я только сожаленье сохраню
И грязным их циническим пожатьем
Своей руки теперь не оскверню.
Их воздух — заразительней больницы…
Скорей пойду я в степь иль в темный лес,
Где песнями ответят только птицы
На громкий мой привет: Христос воскрес!..

За всех, убитых пошлостью житейской,
Ничтожных честолюбцев, медных лбов,
За всех льстецов в сиятельной лакейской,
Забивших в грязь с усердием рабов
Их благородной молодости грезы
И честную, как молодость, любовь —
Не раз во мне вскипала гневно кровь,
А на глазах навертывались слезы.
Круг бескорыстных, пламенных повес
Погиб в среде ничтожной и развратной
И не с кем встретить праздник благодатный
И некому сказать: Христос воскрес!

Как после битвы, в сказке древней, витязь
Меж трупами живых бойцов искал,
Я звал своих: «кто жив еще? проснитесь!»
Но мне никто на зов не отвечал.
Лишь от бойцов, любимых мной когда-то,
В мой уголок неслось издалека
Шипящее проклятье ренегата
Иль купленный донос клеветника…
Никто связе́й с прошедшим уж не ценит
И недоверчиво смотрю теперь вокруг:
Цинически предаст вчерашний друг
И женщина любимая изменит.
Куда зовут наука и прогресс,
Никто нейдет… Напрасно ожиданье!..
И некому сказать: Христос воскрес!
И нет людей… Вкруг — мертвое молчанье.

Но, стойте… Чу! мы слышим детский крик:
Ведь это наши собственные дети;
Их лепет и ребяческий язык
Вещуют возрождение на свете.
Они растут близ вырытых могил,
Они детьми уж лучше нас по виду…
Признаем же всю немощь наших сил
И по себе отслужим панихиду…
А ты, под сводом северных небес
Растущее, иное поколенье —
Прими в священный праздник воскресенья
Мой праздничный привет: «Христос воскрес!»

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Мирные граждане

За мир мы стоим постоянно,
Мир — это всеобщий кумир,
А все же, как это ни странно,
Как клад не дается нам мир.
Воинственный дух не ослабит
Ничто в нас — ни воля, ни гнет.
Взгляните вы взад и вперед:
Кого-нибудь где-нибудь грабят,
Кого-нибудь кто-нибудь бьет.

На днях я был в обществе. В зале
За чайным столом, при огне,
Понятно, что мы толковали
О пруско-французской войне.
Все было меж нами различно:
Понятья, лета и чины,
Но все рассуждали отлично,
Согласно, гуманно, прилично,
Как следует, против войны.

Чиновник, имеющий шансы
На бирже разжиться, тогда
Сказал громогласно нам: — «Да!
Война разоряет финансы…
Я против войны, господа!..»

Жена его, бледная дама,
С флакончиком спирта всегда,
Вздыхала: «Ах, это беда!.
Ужасно! Кровавая драма!..
Я против войны, господа!..»

Бурбон, возвещавший сначала,
Что ром также слаб, как вода,
Воскликнул: «Война — ерунда:
Без войн люди дохнут не мало…
Я против войны, господа!..»

С моноклями два лицеиста,
Два юные члены суда,
Кричали: «Не те уж года!
Война — это варварство чисто!
Мы против войны, господа!..»

Газетный крикун очень жарко
Высчитывал сумму вреда
Войны: «Хоть я враг навсегда
Луи Бонапарта, Бисма́рка,
Но против войны, господа!»

«Любитель» театра Лесного,
Играющий слуг иногда,
Артист, и туда и сюда,
Нам тоже сказал свое слово:
«Да здравствует мир, господа!..»

Как мирный поэт, без сомненья,
Я мир проповедовал сам.
Мы все разошлись в умиленье
К двенадцати равно часам
С радушного, дачного пира,
Все выпив — лафит и коньяк.
Но все эти «граждане мира»
Не кончили вечера так.

Газетный крикун до рассвета
Ругательный пасквиль писал;
Два друга лицейские где-то
Свершили в трактире скандал;
Бурбон, после толков о мире,
Поехал в Демидовский сад,
И в споре купца из Сибири
Ударил хлыстом, говорят.

Чиновник с женою некстати
Подрался, что слышал сосед,
И ночью с двуспальной кровати
Отправился спать в кабинет.
Артист монолог из Гамле́та
Выкрикивать с площади стал,
С хожалым сцепился за это
И ночь всю в участке проспал.

Так бога раздоров и брани
Казнит прогрессивный наш клир,
Так «мирные» наши граждане
Теперь проповедуют «мир».

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Деловые люди

От люльки до могилы,
Покорные судьбе,
Чтоб хлеб добыть себе,
Мы тратим наши силы.
Без пользы люди мрут,
Растут без пользы дети;
Труд «избранных» на свете
Единственный есть труд.
Чтоб бедность не заела,
Ты, добрый наш народ,
Льешь часто кровь и пот…
Да разве это дело?

***

Кипит в своих раздорах
Бездельниками мир…
Напялив вицмундир,
Испишет целый ворох
Бумаг чиновный люд,
И гордостью обято
Все сердце бюрократа,
Окончившего труд.
На всех глядит он смело,
Строчить до смерти рад…
Наивный бюрократ!
Да разве это дело?

***

Жизнь Марcа без печали…
Мундир ему к лицу;
Он утром — на плацу,
А вечером — на бале.
Военный артикул
Он изучил серьезно;
Он даме грациозно
Подставит в клубе стул;
Он пулю без прицела,
Почти что за глаза,
Готов всадить в туза…
Да разве это дело?

***

Продажному писаке
Не мало есть труда:
Быть вовремя всегда
Там, где зимуют раки.
Как фиговым листком,
Прикрывшись фразой звонкой,
При случае, сторонкой,
Сфискалит он тайком.
Гнет спину, сушит тело,
Идей компрачикос,
Но вот один вопрос:
Да разве это дело?

***

Известности всемирной
Художник ждет за труд,
Создав «Сосны» этюд,
Иль торс вакханки жирной.
Давно не дорожа
Достоинством и честью,
Стихи разводит лестью,
Лирический ханжа.
Он выбрал для удела
Сан клубного певца.
Но спросим мы льстеца:
Да разве это дело?

***

Легально либерален
Салонный паразит.
Он общество дивит:
Все тайны модных спален
На Сене и Неве,
Скандалы всех стран света,
Двуногая газета,
Он носит в голове.
Напрасно б скрыть хотела
Одна из дам свой грех,
Он знает все и всех…
Да это разве дело?

***

«Народной подоплекой»
Пленен славянофил.
Но чем он осветил
Народный мрак глубокий?
Толкует филантроп
Всю жизнь о бедных лихо,
И тихо сходит в гроб,
А нищий гибнет тихо.
— «Тюрьма источник зла!»
Юрист решает зрело,
А тюрьмам — нет числа…
Так где же в мире дело?

***

Так где же в мире дело?
Есть груда дельных книг,
Но мир наш не привык
Еще читать их смело;
Есть гении, — народ
Не понял их при жизни:
Живой пророк в отчизне
Приюта не найдет.
Ложатся в гроб живые
За мертвыми во след;
Есть люди «деловые»,
А дела нет, — как нет.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Отцы или дети?

ПАРАЛЛЕЛЬ
Уж много лет без утомленья
Ведут войну два поколенья,
Кровавую войну;
И в наши дни в любой газете
Вступают в бой «Отцы» и «Дети»,
Разят друг друга те и эти,
Как прежде, в старину.

Мы проводили как умели
Двух поколений параллели
Сквозь мглу и сквозь туман.
Но разлетелся пар тумана:
Лишь от Тургенева Ивана
Дождались нового романа —
Наш спор решил роман.

И мы воскликнули в задоре:
«Кто устоит в неравном споре?»
Которое ж из двух?
Кто победил? кто лучших правил?
Кто уважать себя заставил:
Базаров ли, Кирсанов Павел,
Ласкающий наш слух?

В его лицо вглядитесь строже:
Какая нежность, тонкость кожи!
Как снег бела рука.
В речах, в приемах — такт и мера,
Величье лондонского «сэра», —
Ведь без духов, без несессера
И жизнь ему тяжка.

А что за нравственность! О боги!
Он перед Феничкой, в тревоге,
Как гимназист, дрожит;
За мужика вступаясь в споре,
Он иногда, при всей конторе,
Рисуясь с братом в разговоре,
«Du calmе, du calmе!» — твердит.

Свое воспитывая тело,
Он дело делает без дела,
Пленяя старых дам;
Садится в ванну, спать ложася,
Питает ужас к новой расе,
Как лев на Брюлевской террасе
Гуляя по утрам.

Вот старой прессы представитель.
Вы с ним Базарова сравните ль?
Едва ли, господа!
Героя видно по приметам,
А в нигилисте мрачном этом,
С его лекарствами, с ланцетом,
Геройства нет следа.

Он в красоте лишь видит формы,
Готов уснуть при звуках «Нормы»,
Он отрицает и…
Он ест и пьет, как все мы тоже,
С Петром беседует в прихожей,
И даже с горничной, о боже!
Играть готов идти.

Как циник самый образцовый,
Он стан madamе де-Одинцовой
К своей груди прижал,
И даже — дерзость ведь какая, —
Гостеприимства прав не зная,
Однажды Феню, обнимая,
В саду поцеловал.

Кто ж нам милей: старик Кирсанов,
Любитель фесок и кальянов,
Российский Тогенбург?
Иль он, друг черни и базаров,
Переродившийся Инсаров —
Лягушек режущий Базаров,
Неряха и хирург?

Ответ готов: ведь мы недаром
Имеем слабость к русским барам —
Несите ж им венцы!
И мы, решая все на свете,
Вопросы разрешили эти…
Кто нам милей — отцы иль дети?
Отцы! отцы! отцы!

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Хорошие люди

Над всеми глупцами, забитыми явно,
Над всеми, кто явно обижен судьбой,
Смеяться открыто едва ли забавно,
А в бой вызывать их… какой с ними бой?
Им всем откровенно прощаю грехи я
Со всем недочетом убогих идей…
Нет, право, не стра́шны нам люди плохие,
Бояться должны мы «хороших людей».

Хорошие фразы, хорошие книжки
Они постоянно хранят напоказ,
Чтоб после обделывать ловко делишки
При помощи этих и книжек и фраз.
Хорошая мысль стала нынче ловушкой,
Туманом для многих не зорких судей,
Удобным нарядом, доходной гремушкой
В руках одного из «хороших людей».

Один из «хороших людей» рысаками
На улице вас не задавит, — ничуть; —
Подобных нахалов он сам, хоть стихами
Из старой газеты, вам может ругнуть.
Но если, где нужно, готов он из мести
Явиться одной из таких лошадей
И словно рысак вас раздавит на месте
Один из подобных «хороших людей».

Жмут нищему руки «хорошие люди»,
Он им безопасен… Какой же в том труд?
Но тех, кто отпор им дает в дикой причуде,
Они, коль успеют, так просто прижмут.
В семье голосит либералишка узкий,
Что деспот отец в наше время злодей,
Но дочь вышла замуж тихонько, — кутузкой
Грозит ей один из «хороших людей».

Кричит он повсюду, что бедным жить худо,
В их пользу прочтет он, на это горазд,
Хоть «Песнь о рубашке» из Томаса Гуда,
Но только рубашки своей не отдаст.
Карьеру начнет он — по разным вопросам
Статейкой с приправою модных идей,
А кончит карьеру хорошим доносом
Один из подобных «хороших людей».

Сумеет он, балуясь в неге и в холе,
Аттической солью смутить разный сброд,
А дело коснись государственной соли,
Казенную соль он другой предпочтет.
Но к грязным насильям, крикливым дебошам
Прибегнет едва ли такой лиходей:
Привык очень к лоску, к манерам хорошим
Один из подобных «хороших людей».

«Хорошие люди» пронырливы, юрки,
Ползут к нам отвсюду, из-разных щелей;
Как змеи бросают дорогою шкурки
Толпы́ ренегатов, кликуш и вралей.
Мы видим их в каждом журнальном Иуде,
В речах публицистов и старых судей,
И было бы лучше, когда б меж людей
Пореже являлись «хорошие люди».

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Мамаша

Милыя дети! Ваш дом
Пышен, — в нем полная чаша;
Добрая ваша мамаша
В нем не поднимет содом;
Кротость — в случайном привете
И в выражении глаз…
Все же скажу я про вас:
Бедныя дети!

Моды одной новизна
Ей заменяет занятья:
Новая выкройка платья,
Новый роман — и она
Бабочкой носится в свете
Иль, отогнавши вас прочь,
Дроза читает всю ночь…
Бедныя дети!..

— „Как это жить без труда“?
Мельком заметил ей кто-то, —
Тотчас пришла ей охота

Делом заняться тогда.
Ездит за делом в карете,
Ищет работы все дни,
Дети ж одни да одни…
Бедныя дети!

Дали ей несколько книг
Для переводов… Бедняжка!
Ошеломил ее тяжко
Собственный русский язык.
Лист за листом в кабинете
С плачем она перервет
И — за модисткой пошлет…
Бедныя дети!

В школе детей обучать
Вдруг в ней желанье родилось:
В школе она появилась
Раза четыре иль пять, —
Но посещения эти
Скоро наскучили… Лень
Переродилась в мигрень…
Бедныя дети!

Вскоре прекрасную мать
Сильно смутили спирты;
Были ей тайны открыты
Тени людей вызывать…
Скрипнет доска на паркете,

Под полом мышь пробежит:
— „Это ведь дух“! говорит…
Бедныя дети!

Новый каприз взбрел на ум
И с увлеченьем всегдашним
Стала к спектаклям домашним
Шить она новый костюм;
Бредит о роли в „Гамлете“,
Хочет в Офелии петь…
Ей-ли за вами смотреть,
Бедныя дети!

Утром с портнихой следит —
В пору ей платье пришлось-ли;
На репетициях после
До ночи роли твердит…
Грезит о пышном букете
В день представленья, а вас
Гонит, капризница, с глаз,
Бедныя дети!

Милая мать! День деньской
Жизнью играешь ты смело,
Ищешь какого-то дела,
Дело ж твое — под рукой.
Вслушайся ты: на разсвете
Шепчут в младенческом сне
Имя твое в тишине
Бедныя дети!

Детская их колыбель
Так одинока… забыта…
Вот для тебя где открыта
В жизни высокая цель:
Матерью будь им на свете,
Чтоб не могли мы сказать:
„Бедная, жалкая мать!
Бедныя дети!“

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Мамаша

Милые дети! Ваш дом
Пышен, — в нем полная чаша;
Добрая ваша мамаша
В нем не поднимет содом;
Кротость — в случайном привете
И в выражении глаз…
Все же скажу я про вас:
Бедные дети!

Моды одной новизна
Ей заменяет занятья:
Новая выкройка платья,
Новый роман — и она
Бабочкой носится в свете
Иль, отогнавши вас прочь,
Дроза читает всю ночь…
Бедные дети!..

— Как это жить без труда? —
Мельком заметил ей кто-то, —
Тотчас пришла ей охота
Делом заняться тогда.
Ездит за делом в карете,
Ищет работы все дни,
Дети ж одни да одни…
Бедные дети!

Дали ей несколько книг
Для переводов… Бедняжка!
Ошеломил ее тяжко
Собственный русский язык.
Лист за листом в кабинете
С плачем она перервет
И — за модисткой пошлет…
Бедные дети!

В школе детей обучать
Вдруг в ней желанье родилось:
В школе она появилась
Раза четыре иль пять, —
Но посещения эти
Скоро наскучили… Лень
Переродилась в мигрень…
Бедные дети!

Вскоре прекрасную мать
Сильно смутили спирты;
Были ей тайны открыты
Тени людей вызывать…
Скрипнет доска на паркете,
Под полом мышь пробежит:
— Это ведь дух! — говорит…
Бедные дети!

Новый каприз взбрел на ум
И с увлеченьем всегдашним
Стала к спектаклям домашним
Шить она новый костюм;
Бредит о роли в «Гамлете»,
Хочет в Офелии петь…
Ей ли за вами смотреть,
Бедные дети!

Утром с портнихой следит —
В пору ей платье пришлось ли;
На репетициях после
До ночи роли твердит…
Грезит о пышном букете
В день представленья, а вас
Гонит, капризница, с глаз,
Бедные дети!

Милая мать! День деньской
Жизнью играешь ты смело,
Ищешь какого-то дела,
Дело ж твое — под рукой.
Вслушайся ты: на рассвете
Шепчут в младенческом сне
Имя твое в тишине
Бедные дети!

Детская их колыбель
Так одинока… забыта…
Вот для тебя где открыта
В жизни высокая цель:
Матерью будь им на свете,
Чтоб не могли мы сказать:
«Бедная, жалкая мать!
Бедные дети!»

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Ренегат

По недовольной, кислой мине,
По безобидной воркотне,
По отвращенью к новизне
Мы узнаем тебя доныне,
Крикун сороковых годов!..
Когда-то, с смелостью нежданной,
Среди российских городов, —
Теоретически-гумманный,
Ты развивал перед толпой,
Из первой книжки иностранной,
Либерализм еще туманный,
Радикализм еще слепой.

Каратель крепостного ига,
Ты рабство презирал тогда,
Желал свободного труда;
Ты говорил красно́, как книга,
О пользе гласного суда.
Предвестник лучшего удела,
Такую речь бросал ты в свет:
«И слово самое есть дело,
Когда у всех нас дела нет!..»
Глашатай будущей свободы,
Ты, в дни печали и невзгод,
Сиделе у моря — ждал погоды
И нам указывал вперед.

Но вот пришло иное время,
Свободней стала наша речь
И рабства тягостное бремя
Свалилось с крепких русских плеч.
Открытый суд с толпой «присяжных»
К нам перешел из чуждых стран;
Но сонм ораторов, отважных
Вдруг отошел на задний план.
Защитник слабых, подневольных,
Переменив свой взгляд, свой вид,
Теперь, в разряде «недовольных»,
Порядки новые бранит.
Как промотавшийся повеса,
Смолк либеральный лицемер
В толпе друзей полупрогресса,
Полусвободы, полумер…
Движеньем новым сбитый с толку,
Везде чужой, где нужен труд,
Корит он прессу втихомолку
И порицает гласный суд;
Из-за угла и не без страха
Бросает камни в молодежь
И оперетки Офенбаха
В нем возбуждают злости дрожь. —
За то, порой, по крайней мере,
Отводит душу он: готов
Отхлопать руки все в партере,
Когда дают «Говорунов».

О, ренегаты! Вам укоров
Мы не пошлем… Казнить к чему ж
Давно расстриженных фразеров,
Сороковых годов кликуш!..
Их гнев и старческая злоба
Уже бессильны в наши в дни, —
Так пусть у собственного гроба
Теперь беснуются они!

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Песни о суеверии

Спит покойно сирот притеснитель,
Вор общественный, сытый грабитель…
Пред кивотом лампадка горит…
Спит он сладко… Вы знать не хотите ль:
Отчего же так сладко он спит?
***
Оттого, что склоняясь на ложе,
Нынче вечером думал он: «Боже!
Мне простишь прегрешения ты:
Я греховен, но верую тоже,
Я молюсь и держу все посты.
***
Все считают меня за Иуду,
Стал противен я бедному люду,
Но для церкви, пожалуй, отдам
Капитал, — рыбу даже не буду
Есть по пятницам и по среда́м!..»
***
Вот задачи простая разгадка:
Целый день может спину он гнуть,
Целый день пресмыкается гадко,
Но — покается к ночи, чтоб сладко
Возле нежной супруги заснуть.

Люди так привыкли смело
Все скупать и подкупать:
Совесть, разум, душу, тело,
Что для них простое дело
Через подкуп добывать
Даже божью благодать.
***
Целый Рим в смятенье… Зала
В Ватикане вся полна
Духовенством… Занимала
Вечный Рим та весть не мало,
Что на ложе кардинала,
Им насильно растлена,
Пала девушка одна.
***
— «Кардинала Гильдебрандта!»
Крик толпы не умолкал:
«Смерть ему!..» «Marиa Santa!»
Говорил сам кардинал:
«Согрешил я… си́лен демон,
Но мне папа грех простил,
Как прощать всесилен всем он,
И колена я склонил
Пред тобою… Неужель я
И Мадонной не прощен?..»

И надел на ризу он
Дорогое ожерелье.

Знойно небо. Полдень жгучий
Над землею словно спит.
За скалою притаился
И добычи ждет бандит,

На дорогу смотрит зорко.
Чу, вот песня!.. В знойной мгле,
Меж корзин, склонясь лениво,
Едет путник на осле.

Вот он ближе… Песня громче
Раздается… Стой, ездок!..
Но убийца суеверный,
Прежде чем взвести курок,

Шляпу, снял, перекрестился, —
Благороднейший бандит! —
И бедняк, не кончив песни,
Меткой пулей был убит!

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Фискал

С разстройством в голове
Давно, — лет десять будет, —
Доносит, рядит, садит
Фискал один в Москве.
Он мечется в припадке
Безумства, — но ни в ком
Однако нет догадки,
Что он в бреду таком
Шалеет с каждым разом…
В разсудке кутерьма…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Фискалом con amrе
Начав карьеру, стал
Работать, как фискал
Из выгоды он вскоре
И, тронувшись умом,
Он так вошел в фискальство,
Что даже и начальство

Решило: „В желтый дом
Он годен по проказам;
Бог весть, творить, что стал!..“
Перо макая в разум,
С ума сошел фискал.

Забившись где-то в угол,
Он видит на Руси
(Господь его спаси!)
Каких-то красных пугал.
Он чует всюду там
Маратов, Робеспьеров…
(Не первый из примеров:
„Чай, пил не по летам!“)
Фискал кричит с экстазом:
— „Позор для них, тюрьма!..“
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Когда подчас на бале
Явившийся фискал
Увидит, что тот бал
Мазуркой заключали,
Он крикнет, став на стул
(Дрожи, танцоров лига!):
— „Здесь польская интрига!..
Измена! Караул!..“
Мигни-ка кто тут глазом,
Он стражу бы позвал…

Перо макая в разум,
С ума сошел фискал.

Скажи-ка кто печатно,
Что „давит мух паук,“
Он разразится вдруг
Доносом, вероятно?
— „Смысл этой фразы взвесь!“
Взревет фискал безпутный:
„Над властью абсолютной
Насмешка скрыта здесь!“
К невинным самым фразам
Пристанет, как чума…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Для всех великоруссов
Отличный, в нем урок:
Московский наш Видок,
Сводя с ума всех трусов,
Рехнулся сам теперь;
В своем недуге злейшем,
Рыча, как лютый зверь,
Он равен стал с Корейшем.
Нам жаль его весьма,
Хоть он и был пролазом…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Фискал

С расстройством в голове
Давно, — лет десять будет, —
Доносит, рядит, са́дит
Фискал один в Москве.
Он мечется в припадке
Безумства, — но ни в ком
Однако нет догадки,
Что он в бреду таком
Шалеет с каждым разом…
В рассудке кутерьма…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Фискалом
Начав карьеру, стал
Работать, как фискал
Из выгоды он вскоре
И, тронувшись умом,
Он так вошел в фискальство,
Что даже и начальство
Решило: «В желтый дом
Он годен по проказам;
Бог весть, творить, что стал!..»
Перо макая в разум,
С ума сошел фискал.

Забившись где-то в угол,
Он видит на Руси
(Господь его спаси!)
Каких-то красных пугал.
Он чует всюду там
Маратов, Робеспьеров…
(Не первый из примеров:
«Чай, пил не по летам!»)
Фискал кричит с экстазом:
— «Позор для них, тюрьма!..»
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Когда подчас на бале
Явившийся фискал
Увидит, что тот бал
Мазуркой заключали,
Он крикнет, став на стул
(Дрожи, танцоров лига!):
— «Здесь польская интрига!..
Измена! Караул!..»
Мигни-ка кто тут глазом,
Он стражу бы позвал…
Перо макая в разум,
С ума сошел фискал.

Скажи-ка кто печатно,
Что «давит мух паук»,
Он разразится вдруг
Доносом, вероятно?
— «Смысл этой фразы взвесь! —
Взревет фискал беспутный: —
Над властью абсолютной
Насмешка скрыта здесь!»
К невинным самым фразам
Пристанет, как чума…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Для всех великоруссов
Отличный, в нем урок:
Московский наш Видок,
Сводя с ума всех трусов,
Рехнулся сам теперь;
В своем недуге злейшем,
Рыча, как лютый зверь,
Он равен стал с Корейшем.
Нам жаль его весьма,
Хоть он и был пролазом…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Дуэт

Если дурен народ, если падает край,
Зло проникло в него глубоко,
Легкомысленно в том не тотчас обвиняй
Учрежденья, законы его.
Осторожно вглядись, обсуди и тогда
К убежденью, быть может, придешь,
Что в народе самом затаилась беда,
Что закон сам собою хорош.

Если выйдет мужик из дверей кабака
И его расшатает травник,
Ты скажи, указав на него, мужика:
"Утопает в разврате мужик".
И тогда откупам сладко гимны запой:
"Журналистика наша слепа:
Ведь в народе самом затаился запой,
Не виновны ни в чем откупа".

Если зол ты на свет, точно правду любя,
То не тронь в нем порядка вещей,
Но исправь-ка сперва, мой почтенный, себя,
Отучи от неправды людей.

Если ты по призванью совсем не поэт,
Но его только носишь ты сан,
Не сердись на людей, что твой каждый куплет
Им ужасней, чем сам кукельван.

Если жидкость дурна, если скислось вино,
То, куда ты его ни налей,
Только каждый сосуд замарает оно,
Но не будет, не станет светлей.

Если ты благороден, как истинный росс, -
Полицейских ни в чем не кори,
Но по улицам невским не жги папирос
И сигар никогда не кури.

Если сплав нехорош, если дурен металл,
То, какой ни придай ему вид,
В каждой форме, куда б отливать ты ни стал,
Он пороки свои сохранит.

Если будешь журнал издавать на Руси,
Хоть у нас их порядочный рой, -
По кварталам билеты везде разноси
И при будках подписку открой.

Ведь не случай один правит миром, о нет!
И застою не может в нем быть,
И дух века подаст в свое время совет,
Как и что в нем должно изменить.

Если в жизни застой обличитель найдет,
Ты на месте минуты не стой,
Но пройдися по комнате взад и вперед
И спроси его: где же застой?

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Песня о правых и виноватых

Преданьями мира богаты,
Друзья мои, верьте вы мне:
Мы все без вины виноваты
Иль все мы невинны вполне.
От каждого деда до внука
История вечная шла —
Разврата, невежества, зла
И лжи круговая порука.
В далеком прошедшем одном
Все наши беды, все утраты…
Иль нет виноватых кругом,
Иль все виноваты.

Во имя великих идей,
Как солнце сияющих в жизни,
При каждом проступке людей
Мы их предаем укоризне,
Презренью, проклятью, суду,
Мы в гневе своем лицемерим
И редко чужую беду
Бедою мы общею мерим.
Доныне еще не поймем
Мы, жалким пристрастьем обяты,
Что нет виноватых кругом
Иль — все виноваты.

Виновен ли тот, кто был рад
Над сильным рабом потешаться,
Иль тот, наконец, виноват,
Кто в рабстве привык унижаться?
Виновен ли тот, кто дерет
У мертвых с кафтана заплатки,
Иль тот виноват, кто дает
Грабителям тайные взятки?
Виновна ли женщина в том,
Что ласку низводит до платы?
Иль нет виноватых кругом,
Иль все виноваты.

Виновен ли в муках больной,
А юноша в том, что он молод?
Виновен ли гвоздь пред стеной,
Что бьет его в голову молот?
Виновен ли муж, что скучна
Семья для него, — почему же? —
Иль ты виновата, жена,
Что любишь другого — не мужа?
В смешении злобы с добром,
От пышного зданья до хаты —
Иль нет виноватых кругом,
Иль все виноваты.

Виновен ли сытый порок,
По виду приличный, свободный,
Иль вор, изломавший замок,
В предчувствии смерти голодной?
Виновен ли нищий теперь,
Что он не воспитан, как барин,
Виновен ли зверь, что он зверь,
Дикарь, что живет как дикарь он?
Печальная дума! Во мне
Не можешь заснуть никогда ты:
Иль все мы невинны вполне,
Иль все без вины виноваты.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Роковое число

Из всех известных миру чисел,
Являвшихся симво́лом зла,
Мир человеческий зависел
Всегда от одного числа.

Его значение безмерно
Везде, куда ни посмотри,
И трепещу я суеверно
Перед зловещей цифрой — три.

Она в истории всесветной
Опасна в мире и войне:
Республиканский флаг трехцветный
Деспо́там страшен и во сне.

Трехгранный штык, к стыду столетий,
Решает участь целых стран,
И Бонопарт, по счету — третий,
На гибель был французам дан;

Без страха не могу смотреть я
На роковые смуты их:
У парижан сословье третье —
Гроза сословий остальных.

Недаром мненья в Тьере старом
Менялись три раза пока,
И есть у Бисмарка недаром
На голове три волоска.

Недаром каждое изданье
С трех раз теряет свой кредит;
Получит третье замечанье —
И на полгода замолчит.

Недаром трижды Петр отрекся
И горько, горько зарыдал;
Затем, скажу без парадокса:
Из трех друзей один — фискал.

Март месяц, третий месяц года
Несет недугов всех прилив;
Бушуют в марте средь народа
Холера, оспа или тиф…

Палач с трехвосткой ненавистен;
Смешон вступивший в третий брак,
И в сказках истина всех истин,
Что третий сын всегда — дурак.

Нет счастья у супругов дома,
Когда меж ними третий стал;
В «шагу учебном в три приема» —
Капральской жизни идеал.

На цифру три так смотрят плохо,
Что, по завету старины,
Повсюду гвалт и суматоха
Когда три свечки зажжены.

Боясь тринадцатым куплетом
Своих читателей смутить,
Еще один куплет при этом
Могу я им же посвятить:

Чтоб горя в жизни не иметь им,
Во избежанье всяких бед,
Шепнул бы я еще о третьем…
Да, жалко, времени мне нет.