Вот город мой теперь. А вот мой дом.
Ведь насовсем со всем своим добром
Сюда мы переехали вчера.
Стою средь незнакомого двора.
Не знает пёс, что я хозяин тут.
И я не знаю, как его зовут.
Пойду, пройдусь по улице моей…
Что за народ, что за дома на ней?
Сегодня всё не ясно. Всё не так.
Никто не друг. Зато никто не враг.
Ах, сколько звезд зимой, в ночи морозной,
Открыто детям! И еще не поздно.
Еще не скоро скажут: «Спать пора!»
И только начинается игра.
Совсем иначе светят звезды летом.
Для малышей те звезды под запретом.
До времени они утаены.
Их видит юность. Детство видит сны.
Скрип-скрип. Какой печальный звук!
Скрипит под ветром старый сук.
Скрип-скрип. Вернулись из починки
И радостно скрипят ботинки.
Скрип-скрип. Кузнечик! А теперь –
Скрип-скрип! — рассохшаяся дверь.
Скрип-скрип — и перья заскрипели.
А скрипки? Скрипки вдруг запели.
Как-то совестно скрипеть,
Над бумажным над листом
Машет кисточка хвостом.
И не просто машет,
А бумагу мажет,
Красит в разные цвета.
Ух, какая красота!
Клубится пыль над большаком,
Струится лён под ветерком,
Машина мчится в чистом поле.
И странно выглядит на воле
Горшочек с комнатным цветком.Цветок тепличный, заоконный,
Глядит с опаскою, смущённый
И тряскою грузовика,
И непривычной, незаконной,
Ненужной лаской ветерка.
Был у кошки сын приёмный –
Не котёнок, а щенок,
Очень милый, очень скромный,
Очень ласковый сынок.
Без воды и без мочала
Кошка сына умывала;
Вместо губки, вместо мыла
Языком сыночка мыла.
Почему из-под точилки
Вьются стружки и опилки?
Карандаш писать не хочет, —
Вот она его и точит.
Лет в десять дома, со своими,
Ты носишь собственное имя.
Но чуть на улицу попал,
Ты это имя потерял.
Здесь нет имён. Здесь носят клички.
А в школе? Тут свои привычки.
Большим тебя считают тут
И по фамилии зовут.
Три звания, три разных роли –
В семье, на улице и в школе.
Учил уроки. Повторял уроки.
Уроки сделав, на уроки мчал.
Как слушал я уроки на уроке!
Как у доски уроки отвечал!
А заслужив укоры иль упреки,
Я тут же извлекал из них уроки.
За педагогом следовал я взглядом.
Меня не отвлекало ничего.
А кто тогда сидел за партой рядом,
Пусть он простит, не слышал я его.
Когда конец приходит сплетне?
Когда встречаются последний,
Кто эту сплетню говорит,
И первый, кто не повторит.
Идём лесной тропинкой в первый класс,
И паутинки задевают нас.
Колючие хвоинки сыплют ели
На наши плечи, шапки и портфели.И, развлекая спутницу мою,
Я песни громким голосом пою
Про подвиги, про смерть на поле боя.
Но вот просвет и небо голубое, А там и школа на краю села,
Друзья и всевозможные дела.
И ты свой ранец у меня взяла.
А мне ещё в лесу побыть хотелось.
Итак, беру я ножницы,
Гребёнку и халат.
Сидит, как в парикмахерской,
Мой пятилетний брат.И просит он все локоны
Остричь до одного,
Чтоб женщины в покое
Оставили его.
Посреди двора — гора.
На горе идёт игра.
Прибегайте на часок,
Залезайте на песок:
Чистый, жёлтый и сырой
Хочешь — рой, а хочешь — строй,
Хочешь — куклам испеки
Золотые пирожки.
Как много стало молодёжи!
Нет, это сам я старше стал.
Ведь многих, будь я помоложе,
Я б молодыми не считал.
Нет, я поэт ненастоящий,
Я всё на свете упустил.
О молодости уходящей
И то в свой срок не погрустил.
А как грустят по ней поэты
Лет в двадцать или в двадцать пять!
Всё дорожают бомбы и ракеты.
Выходит так, что жителей планеты
Сегодняшним оружием убить
Дороже, чем обуть, одеть и накормить.
На два дня расставшийся с Москвою,
Я иду по улице своей,
По булыжной, устланной листвою
Низеньких калужских тополей.
Слишком ненадолго отпуская,
Ждёт меня ревнивая Москва.
Помогу отцу пилить дрова
И воды для мамы натаскаю.
— Учитель у меня в портфеле!
— Кто? Быть не может! Неужели?
— Взгляни, пожалуйста! Он — тут.
Его учебником зовут.
Меркнет за ёлками свет
Долгого летнего дня.
Свежепроложенный след
Пo лесу водит меня.Кто ты, чудак-пешеход?
Лес почернел и притих.
След твой не к людям ведёт.
След твой уводит от них.Радио слышно вон там.
Тут электричка трубит.
След по болотным местам
В чахлой чащобе пробит.В луже — разгадка:
Тихо. Тихо. Тишина.
Кукла бедная больна.
Кукла бедная больна,
Просит музыки она.
Спойте, что ей нравится,
И она поправится.
В дверь вошло животное,
До того голодное:
Съело веник и метлу,
Съело коврик на полу,
Занавеску на окне
И картинку на стене,
Со стола слизнуло справку
И пошло опять на травку.
Мир тебе, таёжная кочка,
Угощенья бесплатного точка.Голубика синеет с кусточка,
У брусники румяная щёчка.
Светлый гриб-моховик.
Тёмный гриб-боровик.
Мох болотный,
Горячий, потный,
От лесной мошкары щекотный.Почему-то нынче во сне
Эта кочка приснилась мне.
Кто увидит её, пусть он
Шла осень. Орешник пожух, облетел.
И вдруг — вот насмешник! — серёжки надел.Всю зиму серёжки на ветках качал
И вьюгу в одёжке весенней встречал.В мороз и в метели, и ночью и днем,
Дрожа, шелестели серёжки на нём.Сквозь снежную жижу, по грязному льду
Весною поближе к нему подойду.С серёжек слетая, шутя с ветерком,
Пыльца золотая взовьётся дымком.И тёплою почкой как шубой одет,
Малиновой точкой засветится цвет.На кочке подснежник очнётся вот-вот.
А всё же орешник всех раньше цветёт.
В старших классах каждый школьник
Изучает треугольник.
Три каких-то уголка,
А работы — на века.
Белые цветы рябины,
Гроздья красные рябины.
Между тем и этим лето
Пролетит, как миг единый.
Луна вставала между проводами.
Ей рельсы отвечали блеском струн.
«Луна! Луна! — кричал ребёнок маме. –
Большая! Больше всех на свете лун!»
Что ей игра огней на семафоре,
Бессонница ночного фонаря!
Всю ночь, как в линзе тельца инфузорий,
Как крылья мошек в капле янтаря,
Темнели тени гор и плоскогорий,
Упавшие на лунные моря.
Над нами снимал верхотуру
Художник. Два года подряд
Искал он типаж и натуру,
Писал физкультурный парад.С короткою стрижкой девица.
Румяный тяжелоатлет.
А самые главные лица
Он попросту брал из газет.И в белой фуражечке Сталин
На марш тренированных тел,
Задумчив и в меру сусален,
С отеческой лаской глядел.Писавший картину такую
Под забором у края степей
Сладко спал одинокий репей,
Спал и видел прекрасные сны,
Как он вцепится в чьи-то штаны,
В волчий хвост или в заячью грудь
И в далёкий отправится путь.
Когда становится грустно,
Вспоминаю об этом:
Осенний липкий дождик,
Осенний дождик летом.Пусты река и берег.
Мчимся в моторке.
Руки свело. Не греют
Летние наши опорки.Лица подставили пене.
Мчим по речной излуке.
Прячем в тёплые волны
Наши озябшие руки.
Идёт человек не от мира сего,
Вводя в искушенье собак.
В сторонку гусыни спешат от него,
Гогочет вдогонку гусак.
Видать сочиняет чудак на ходу
Под мерные взмахи руки,
Бормочет, лопочет, как будто в бреду,
И в лужу роняет очки.
Без удивленья холодно уму.
Оно его живит и утепляет,
Пусть даже удивишься ты тому,
Что ничего тебя не удивляет.
То считаю втихомолку я,
То опять на счётах щёлкаю.
Если правильно считать,
То всегда получишь пять!
Захожу. Сквозь морозный пар
Давний друг моего отца
(До чего ж он хрупок и стар!)
Тускло смотрит на пришлеца.
Назову себя поскорей,
Чтобы так не глядел, не глядел,
Чтоб, ещё не закрыв дверей,
На полжизни помолодел.
На лбу бывали шишки,
Под глазом — фонари.
Уж если мы — мальчишки,
То мы — богатыри.
Царапины. Занозы.
Нам страшен только йод!
(Тут, не стесняясь, слёзы
Сам полководец льёт.)
Пройдоха возгласил, налив рюмашку:
— Я трезвому не верю ни на грош.
У пьяного все мысли нараспашку,
А что задумал трезвый — не поймёшь.