О Боже! Ты ведаешь эти терзанья!
Прими же от бедного сына дары, —
Поблекший венок в тихий час расставанья,
Земли и горячего солнца созданье
Кладу я над телом сестры!
О, Боже! Ты видишь мое изнуренье!..
Луна побледнела, мрак ночи — черней…
О, Боже! луч славы бессмертной пролей
На бедное уединенье,
Дай луч благодати Твоей!..
Дыханьем мертвым комнатной весны
мой зимний дух капризно отуманен,
косым сияньем розовой луны
здесь даже воздух бледный нарумянен,
расшитые, искусственные сны,
ваш пестрый мир для сердца сладко-странен;
мне не уйти из шелковой страны —
мой дух мечтой несбыточною ранен.
В гостиной нежась царствует Весна,
светясь, цветут и дышат абажуры,
Молюсь тебе, святая Роза ада,
лик демона твой каждый лепесток,
ты пламени кружащийся поток,
ты, Куидри, Иезавель, Иродиада!
Мечта де Рэ, Бодлера и де Сада,
ты зажжена, чудовищный цветок,
едва в песках земли иссякнул ток
утех невинных сказочного сада!
Ты — Лотоса отверженный двойник,
кто понял твой кощунственный язык,
Сегодня с утра дождь да тучи,
под дождем так угрюм кельнский Дом,
как дым, смутен облик могучий,
ты его узнаешь с трудом.
Как монах, одинокой тропою,
запахнувшись зло в облака,
он уходит упрямой стопою
в иные, в родные века.
А лишь станет совсем туманно,
он, окутанный мраком ночным,
Мне дорог грот, где дымным светом
Мой факел сумрак багрянит,
Где эхо грустное звучит
На вздох невольный мне ответом;
Мне дорог грот, где сталактиты,
Как горьких слез замерзший ряд,
На сводах каменных висят,
Где капли падают на плиты.
Пусть вечно в сумраке печальном
Царит торжественный покой,
Ко мне примчался белый конь,
то — конь моей Мадонны…
Мы скачем, я пою Огонь
душой, навек сожженной,
мы скачем… Я пою Огонь
душой освобожденной!
Ко мне на грудь из царства звезд
спустился Лебедь снежный.
весь распростерт, как белый Крест,
Твоя душа — изысканный пейзаж,
Веселых маек толпою оживленный!..
Звон лютни… пляски шум неугомонный…
Не верю вам, как смех обманчив ваш!
Опять звучат, гремят под говор струнный
Слова — «победа, счастье и любовь!..»
Обман, обман!.. я вам не верю вновь,—
И песнь моя дрожит, как отблеск лунный!..
Лучи луны скользят так монотонно,
В ветвях дерев затих пернатых рой,
Я видел облако. Оно влекло мой взор,
как мощное крыло владыки-серафима.
О, почему тогда в пылающий простор
оно уплыло вдруг, оно скользнуло мимо?
И мне почудилось, что Ангел мой тогда
ко мне склоняется, крыло распростирая,
и пело облако, что нет на небе Рая,
и с песней тихою исчезло без следа…
Тогда не ведал я, какие струны пели,
мой бедный дух подяв за облака,
Горестно носятся в далях просторных
ветра глухие рыданья,
странно размерены криков дозорных
чередованья.
Полночь, и лагерь заснул перед боем,
лагерь, от боя усталый;
день отпевая пронзительным воем,
плачут шакалы.
Месяц недобрый меж облак бессонных
На диком острове блуждая, одинок,
Душой угрюмою в виденья погруженный,
Ужасные слова у пропасти бездонной
Прочел святой пророк…
Он повелел орлу: «Чудовище, лети
Со мной на небеса, и пусть передо мною
Предстанет Иегова!»… И понеслись стрелою,
И райские врата остались на пути…
Пред ним безвестная равнина, тишиною
Обято все вокруг, не видно робких крил,
Милый взор твоих очей
Ярче звезд во тьме ночей,
В нем — судьба души моей!
Ну так что ж, танцуй со мной!
Пусть твой гордый, хладный взор
Сердцу — смертный приговор,
Чужд душе моей укор!
Ну так что ж, танцуй со мной!
Пусть любовь моя — мечта,
Я люблю твои уста,
Тому, кто не простил Творца,
навек потоки слез!
Но радость, радость без конца.
к кому пришел Христос!
И смерть тому, кто терн венца
не взлюбит больше роз!
Но радость, радость без конца,
к кому пришел Христос!
Блажен, кто слышал звон кольца
Вот и ты пришел помолиться,
Я, как мать, стою над тобой,
посмотри на Меня, Я — Царица.
потому, что была рабой!
Я тебя никогда не покину,
в последний час явлюсь!
Ты не Мне молись, а Сыну,
Я сама лишь Ему молюсь.
На плитах каменных лежа,
ты, погибший, лишь здесь поймешь
О Доминик, мертва твоя гробница,
не слышен лай твоих святых собак;
здесь складки мертвые, бесчувственные лица,
здесь золото и мрамор, сон и мрак.
В холодной мгле безумная Мария,
как трепетная раненая лань,
рвет на груди одежды голубые
и на Отца, стеня, подемлет длань.
У ног ее окровавленный муж
простерт, вкусив покой давно желанный,
Мой черед… На месте лобном
Петля страшная висит,
Молча в нетерпеньи злобном
Вкруг толпа врагов стоит;
Молча с бородою красной
Встал палач передо мной,
Но смеется разум мой:
«Все я знаю, все — напрасно!»
Я смеюсь, в лицо врагу
Я кричу: «Я жил, страдая,
Зачем, дитя, ты потупляешь
Свой взор и чистое чело?!.
Мы здесь одни. Иль ты не знаешь.
Что нас в алтарь любви влекло?!.
Сними же девственный венок
И белоснежные одежды,
И к изголовью, мой дружок,
Склони главу, смеживши вежды!..
На миг стыдливость отгоня,
Раскрой обятья мне, подруга,
В час утренний, в прохладной дали,
смеясь над пламенем свечи,
как взор. подятый ввысь, сияли
в мгле утренней, в прохладной дали,
доверчиво твои лучи,—
и я шептал, молясь: «Гори.
моя звезда, роса зари!»
В вечерний час, в холодной дали,
сливаясь с пламенем свечи,
как взор поникший, трепетали
Над лесом бледная луна
Плывет, сиянье проливая,
Из каждой ветви, замирая,
Несется песня, чуть слышна…
— О дорогая, дорогая!..
В зеркальном лоне сонный пруд
Колышет черный обрис ивы,
И ветра позднего порывы
О чем-то стонут и поют…
О час мечтаний молчаливый!..
В цветнике дрожанье роз,
меркнут звезды, тает мгла,
ветер плачущий принес:
«Беатриче умерла!..»
Плачет Город, сердца стон
заглушат колокола,
снился сердцу черный сон:
«Беатриче умерла!..»
Я к окну — в окне мелькнул
белый голубь, как стрела,
Чей-то вздох и шорох шага
у заснувшего окна.
Знаю: это Вы, луна!
Вы — принцесса и бродяга!
Вновь влечет сквозь смрад и мрак,
сквозь туманы городские
складки шлейфа золотые
Ваш капризно-смелый шаг.
До всего есть дело Вам,
до веселья, до печали.
«Смерти нет», — вещал Он вдохновенно,
словно в храме стало тихо в зале,
но меж нас поникших умиленно
двое детских глазок задремали.
Прогремел — и силою велений
в несказанном вдруг предстал величье,
но, склонившись к маме на колени,
задремала сладко Беатриче.
Он замолк, и стало все безгласным,
из безмолвия рождалось Слово,
В куртинах горели пунцовые розы,
Плющ черный повис пеленой!..
Замри!.. пролетели веселые грезы,
Мечтаний несбывшихся рой!..
Был воздух так чист и прозрачен, и нежен,
Так сладко — лобзание дня,
И синего моря покой безмятежен!
Я думал, — ты бросишь меня!..
Томит меня запах дерев ароматных,
И душу измучил мою
В день изгнаний, в час уныний,
изнемогший, осужденный,
славословь три вечных розы,
три забытые обета.
Роза первая — смиренье,
Бедняка Христова сердце,
роза скорби, обрученье
со святою Нищетою!
Славословь другую розу —
целомудрие святое,
Валторны унылое пенье,
Как плач сиротливой души,
В лесной замирает глуши,
И ветер затих в утомленье;
Мне чудится голос тоскливый
Волчицы вечерней порой,
В тот час, когда солнце, лениво
Склоняясь, спешит на покой,
Томя нас своей красотой…
Снежинок причудливый рой
Я дремал, свеча чадила,
над поникшей головой
чья-то тень, грозя, ходила,
словно хмурый часовой.
Но лишь трижды, засыпая,
имя Милой произнес,
белый Ангел, Ангел рая
сердце в небо перенес.
Свет торжественный и яркий,
сердце дышит белизной,