Приставлен, сторож одинокий,
К опустошенному дворцу,
Дремлю я, обелиск высокий,
Пред вечностью — лицом к лицу.
Под солнечным жестоким взором,
Бесплодный и немой песок,
По неоглядным кругозорам
Свой желтый саван приволок.
На горизонте, улетая,
Поднялась тучка на простор,
Ты скажешь, девушка нагая
Встает из голубых озер.
Она спешит уже открыто,
Ее зовет голубизна,
Как будто это Афродита,
Из пен воздушных создана;
Всем нравятся цветки в теплице,
Те, что от родины вдали
В кристальной сказочной темнице
Великолепно расцвели.
И ветерки теперь не станут
Дарить им поцелуй живой,
Они рождаются и вянут
Пред любопытною толпой.
В лесу свистит протяжно птица
И на обмерзлые кусты
С надеждой светлою садится,
Фрак черен, сапоги желты.
То дрозд, наивный по природе,
Не знающий календаря,
Что верит в солнце и выводит
Апрельский гимн средь января.
Когда умру я, пусть положат,
Пока не заколочен гроб,
Слегка румян на бледность кожи,
Белил на шею и на лоб.
Хочу, чтоб и в сырой постели,
Как в день, когда он был со мной,
Приветно щеки розовели,
Дразнила мушка под губой.
Скончалась маленькая Мэри,
И гроб был узким до того,
Что, как футляр скрипичный, в двери
Под мышкой вынесли его.
Ребенка свалено наследство
На пол, на коврик, на матрац.
Обвиснув, вечный спутник детства,
Лежит облупленный паяц.
Тогда как льется все случайней
Людской толпы ненужный гам,
Весну приготовляя втайне,
Смеется Март назло дождям.
Для вербы, горестно склоненной,
Когда и целый мир поник,
Он нежно золотит бутоны,
Разглаживает воротник.
Пока заботой повседневной
Мы заняты и смущены,
Смеясь под ливнем, Март безгневный
Готовит таинства весны.
Выходит на лужок зеленый
И, притаясь, когда все спит,
Подснежников белит бутоны
И одуванчики желтит.
Надменного всадника в каске
Сбивая с его скакуна,
С собой в исступлении пляски,
Его увлекает она.
В таверне где буйные гости
Гуляют и пьют на заре,
Она загребает все кости
В проигранной ими игре.
Надменнаго всадника в каске
Сбивая с его скакуна,
С собой в изступлении пляски,
Его увлекает она.
В таверне где буйные гости
Гуляют и пьют на заре,
Она загребает все кости
В проигранной ими игре.
Люблю я розовое платье,
Тебя раздевшее легко:
И руки наги для обятья,
И грудь поднялась высоко!
Светла, как сердце розы чайной,
Прозрачна, как крыло пчелы,
Чуть розовеет ткань и тайно
Тебе поет свои хвалы.
Как свет жесток, моя малютка:
Как утверждать всегда он рад —
В твоей груди — о злая шутка! —
Не сердце, а часы стучат.
Но грудь твоя встает высоко
И падает, как гладь морей,
В кипенье пурпурного сока
Под кожей юною твоей.
Близ озера смело и звонко
Журчащий у влажных камней,
В траве пробегает сторонкой,
Пробившись на волю, ручей.
Он шепчет: — Как тесно мне было
В безрадостных недрах земли,
Где солнце во тьме не светило
И где берега не цвели!
Пока — рабы холодной прозы —
Лишь ею мы удручены,
Апрель, смеющийся сквозь слезы
Готовит нам возврат весны.
Пока мы все, спеша без толку,
Свершаем столько лишних дел —
Для маргариток втихомолку
Наряды сделать он успел.
Близь озера смело и звонко
Журчащий у влажных камней,
В траве пробегает сторонкой,
Пробившись на волю, ручей.
Он шепчет:—Как тесно мне было
В безрадостных недрах земли,
Где солнце во тьме не светило
И где берега не цвели!
Близ озера источник плещет,
Меж двух камней ему легко;
Вода смеющаяся блещет,
Как бы собравшись далеко.
Она лепечет: Я довольна,
Так жутко было под землей,
Теперь мой берег — луг привольный,
Играет солнце надо мной.
Она худа. Глаза как сливы;
В них уголь спрятала она;
Зловещи кос ее отливы;
Дубил ей кожу сатана!
Она дурна — вот суд соседский.
К ней льнут мужчины тем сильней.
Есть слух, что мессу пел Толедский
Архиепископ перед ней,
Как днем сова, такой же чуткий,
На берегу ручья слепой
Играет медленно на дудке
И ошибается дырой.
Играет водевиль, в котором,
Увы, фальшивит он всегда,
И этот призрак с мертвым взором
Собака водит в города.
— Дитя с осанкою царицы,
Ко мне — я чувствовал не раз —
Пылали злобою зарницы
Твоих обычно кротких глаз.
И все ж в ночи перед балконом
Твоим упорно я стою,
И с гневом в сердце оскорбленном
Я о любви моей пою.
Кармен — худа. Она гитана
И солнцем юга сожжена,
Змеею падая вдоль стана,
Коса ее, как смоль черна.
Но в блеске глаз ее — победа,
Пред ней никто б не устоял,
И сам епископ из Толедо
Пред ней колена преклонял.
Ах! Не одной колонной черной
Мой вытянулся фельетон,
И украшает он покорно
Газеты тягостный фронтон.
Свобода! Я не разбираю
Мертворожденных пьес теперь…
Я на неделю запираю
Мою пред вашим носом дверь.
В пестрых узорах моих сновидений
Юноши образ я видел однажды:
Он над колодцем, страдая от жажды,
Молча склонился, исполнен томлений.
С тем, чтоб вода поднялася до края,
Золото, жемчуг — бросал он горстями
В темную бездну, напрасно устами
Влаги студеной коснуться желая.
(К картине Рибейры).
Небеснаго огня отважный похититель,
Прикован к высотам, на муки осужден,
Олимпу и теперь бросает вызов он
И втайне перед ним трепещет небожитель.
Когда ночная мгла обемлет небосклон,
Покинув синих вод прохладную обитель,
Ундины юныя спешат со всех сторон
К скале, где пригвожден недавний победитель.
(К картине Рибейры)
Небесного огня отважный похититель,
Прикован к высотам, на муки осужден,
Олимпу и теперь бросает вызов он,
И втайне перед ним трепещет небожитель.
Когда ночная мгла обемлет небосклон,
Покинув синих вод прохладную обитель,
Ундины юные спешат со всех сторон
К скале, где пригвожден недавний победитель.
Среди степи унылой и песчаной,
Где жалкая растительность скудна,
Виднеется — с глубокой в сердце раной —
Растущая особняком сосна.
Здесь человек употребил насилье:
Вонзилась сталь — и, как слеза светла,
Из свежего надреза в изобилье
Струится вниз прозрачная смола.