Лобзаньем берегу про горе
Твердит волна;
Чтоб утешать цветы—Авроре
Слеза дана.
И ветер старым кипарисам
Про скорбь поет,
А горлица печали тиссам
Передает.
В ночи, когда все дремлет, кроме
Голубка, как печальны
Все песенки твои,
Лети дорогой дальней,
Служи моей любви.
Как ты, разлуку злую
Должна я выносить,
Я плачу и тоскую
И не могу забыть.
Выступая в великой борьбе,
О былом сожаленья умерьте,
Будьте стойки, — и в жизни и в смерти
Оставайтеся верны себе,
Вы, носители света и знанья,
Вы, искатели тайн мировых —
Очищайтесь в горниле страданья,
От своих заблуждений былых.
Я — ласточка; купаюсь прихотливо
На воле я в лазурной вышине,
И гнездышко голубки боязливой
Могилою всегда казалось мне.
Когда в лесах и над пустынной нивой
Промчится вихрь осенний в тишине. —
Через моря направлюсь я к счастливой,
Безоблачно цветущей стороне.
Каприз кистей, игравших краской,
И императорских забав,
Феллашка ваша — сфинкс под маской,
Загадку чувствам загадав.
Ах мода, полная законов, —
И маска та, и ткань хламид;
Она Эдипов из салонов
Своею тайною томит.
В полях сугробы снеговые,
Но брось же, колокол, свой крик —
Родился Иисус; — Мария
Над ним склоняет милый лик.
Узорный полог не устроен
Дитя от холода хранить,
И только свесилась с устоев
Дрожащей паутины нить.
Соперничая с мглой во взгляде
И побеждая наконец,
Спустились две пушистых пряди,
Как два подвеска для сердец.
Заметь в них переливы света,
Их кольца, где изгиб так слаб,
И скажешь, что колеса это
От колесницы феи Маб.
Я вас люблю: мое признанье
Идет к семнадцати годам!
Я — только сумрак, вы — сиянье,
Мне — только зимы, весны — вам.
Мои виски уже покрыли
Кладбища белые цветы,
И скоро целый ворох лилий
Сокроет все мои мечты.
Ты сердцем живешь, дорогая,
Страдая, надеясь, любя, —
Но злобствует свет, утверждая,
Что сердца и нет у тебя.
На очи твои набегая,
В них слезы порою блестят,
Но свет говорит, дорогая,
Что сух и бездушен твой взгляд.
Люблю я имя, эхо склона
Античного, богов любя,
Оно сестрою Аполлона
Свободно назвало тебя.
На лире звонко-величавой
Не устает оно звенеть,
Прекраснее любви и славы
И принимает в отзвук медь.
Земля в апреле розовее,
Чем молодость и чем любовь,
Ребенок, любит чище феи
Весну, явившуюся вновь.
В июне с сердцем неуемным
От беспокойно-жадных грез
За Летом, от загара темным,
Она скрывается в овес.
В часы всеобщей смуты мира
Оставил Гете ратный стан
И создал «Западный Диван»,
Оазис, где рокочет лира.
Для Низами забыв Шекспира,
Он жил мечтой далеких стран
И ритмом звучным, как орган,
Пел о Гудут, живущей сиро.
Беззаветною страстью порыва
Ты пугаешь меня, мой поэт;
Ведь любовь молодая стыдлива,
Как весеннего утра рассвет.
Видишь горлицу эту, мой милый?
Как она, я пугаюсь легко,
И голубкою я белокрылой
От тебя улечу далеко.
Там под деревьями сокрыта
Совсем горбатая изба;
На крыше сор, стена пробита,
И мох у каждого столба.
Окно — оно закрыто тряпкой;
Но из норы, как бы зимой
Пар теплый рот пускает зябкий… —
Дыханье видно над трубой.
Порою в памяти невольной укоризной
Воспоминания мелькают о былом,
Когда душа, сроднясь с небесною отчизной,
Не прикасалася к земле своим крылом.
Они, подобные сиянию заката,
Которым даль небес и вод озарена —
Являют душу нам, какой была когда-то,
Какою и теперь могла бы стать она.