Самые близкие зданья
Стали туманно-дальними,
Самые четкие башни
Стали облачно-хрупкими.
И самым черным камням
Великая милость дарована —
Быть просветленно-синими,
Легко сливаться с небом.
Там, на том берегу,
О Ты, чей голос всемогущий
Проник сквозь тьму и мрак присущий
Началу мира бытия, —
Прийми души нашей моленье,
И там, Христово где ученье
Еще не пролило луча, —
Да будет свет, да сгинет тьма!
О Ты, который исцеленье
Принес на крыльях искупленья
Утра зябнут под ветром, а вечер—сырой.
Лишь день утомительно жаркий.
Пахнет даже гранит березовой корой,
Там, где грузят глубокие барки.
Быстро, тачка за тачкой, провозят дрова
По скрипучим и шатким сходням…
Те же окрики слышались, те же слова, —
Прошлым летом, вчера и сегодня.
Вспоминаю неясно ворота дряхлые,
Остробрамскую Божию Мать…
Родиной, родиной старой запахло,
Когда пошли воевать!
Уже вначале, когда прочитали,
Что роют там окопы,
Что все поднялись, паны и хлопы,
Я грустила, — уже вначале.
В блаженном июне, окончив труды,
Мы скинем тяжелые ранцы
И будем свободны, смелы и горды,
Как в древности были германцы.
Поедем в деревню — я, Шурка и Коля,—
И будет веселье и вольная воля.
Мы будем по лужам бродить босиком,
Влезать на корявые груши!
И сливки для сладкого будем тайком
Таскать у кухарки Марфуши.
Spalonе gnиazdo bocиanие — nиеszczęścие
Сожженное гнездо аиста сулит несчастье.
(Польская народная примета)
Сгорело гнездо аиста
В моем родном селе,
И клекот птенцов долговязых
Не раздастся в летней мгле…
Что вещие птицы увидят,
Мы сидели втроем у двери
В одиночке, теснее чем каюта.
Выдумала милую затею
Маленькая ссыльная Анюта.
Мы варили варенье из смородины, —
Никому не казалось это странным, —
И в фунтиках из «Нивы» и «Родины»
Рассылали наверх каторжанам.
Эго маленькая сказка без счастливого конца.
Под навесом над террасой жили-были два птенца.
Очень смирно, очень дружно жили-были два птенца.
Жил на даче мальчик Петя, шалунишка, зубоскал,
а у Пети под кроватью белый котик проживал.
Был котенок очень нежен, очень мил и очень мал.
Петя влез с котом на крышу, чтоб мурлыке показать,
что пискунья-воробьиха — удивительная мать.
Но котенок — прыг к малюткам и птенца за горло — хвать!
Встал наш Петя на защиту, но не сладил с наглецом,
Утром умерла больная чахоткой
И сейчас сенник ее сожгли.
Я глядела на дорогу из сада за решеткой
На солому, горящую в пыли.
И у моря голубого, под небом голубым,
Был костер — розовато-золотой.
Был красив даже дым, — шитый искрами дым
Расстилался волнистою чадрой.
Только женщины думают так безнадежно
О старости ранней,
Словно вся жизнь, вся жизнь безбрежная —
Одно лишь любовное свиданье.
Только мы так встревожены каждой морщиной
И мужчинам этого не понять,
Какой улыбкой, горько-смущенной,
Встречают нежданную седую прядь.
По праздникам он с утра был дома,
Садился на окованный сундук
И жаловался, как здесь все знакомо:
И все дома, и в скверах каждый сук.
Да, он уедет, далеко и скоро:
Он будет шкурками в Сибири торговать...
И, вышивая по канве узоры,
Насмешливая улыбалась мать.
Бродит здесь такой веселый нищий,
Маленький, шустрый, босой…
Часто слышу — у ворот он свищет
Утром ветреным, и в стужу, и в зной.
Даже если над улицей липкой
Туч осенних виснет серый груз.
Он снимает предо мной с улыбкой
Свой промокший в тумане картуз.
Долго я болела горем старым
Вспомните времена старые,
Историю славянской земли:
К самой Польше подошли татары,
Но дальше — их орды не пошли.
А теперь — телеграфные струны
Весть несут из разгромленной земли:
Были в Польше западные гунны.
Но дальше, к России, не пошли.
Пухлый, глупый и лохматый,
он родился лишь на днях.
Удивлялся лось сохатый,
и газель вздыхала: «Ах!
Ах, какой он безобразный,
серый весь, должно быть грязный…
Что за хвост, что за копытца,—
станет страшно, коль приснится!».
Аллея тонкоствольных зеленых тополей,
Аллея, озаренная малиновой зарей;
А там вдали — подножья отхлынувших морей,
Пески ее встречают зловещей чешуей.
Пустыня золотисто-коричневых песков;
В пустыне око озера — как синий лабрадор,
А там, за сном пустыни, цветения лугов
Кольцом росистой зелени замкнули кругозор.
В шумном городе голос тихий
Отовсюду слышу: «Пожалейте!»
Занесла я три красных гвоздики
Незнакомой грустной белошвейке.
Это было вечером, в апреле.
Я вошла и смущенно молчала,
А гвоздики в свете лампы алели,
Как три желто-красных коралла.
Это было вечером, поздно,
Утром Гришка удрал в Америку.
Боже мой, как его искали!
Мама с бабушкой впали в истерику,
Мне забыли на платье снять мерку
И не звали играть на рояле...
Гришку целые сутки искали —
И нашли на Приморском вокзале.
Папа долго его ругал,
Путешествия называл ерундой...
Гриша ногти кусал и молчал, —
Сижу себе на кочке
синички веселей.
Купается в песочке
серый воробей.
Ай, люлиньки-люли,
ай, люлиньки-люли,—
купается, ныряет,
полощется в пыли.
На скрипучие качели
сели шустрые шмели.
Повертелись, загудели,
на веревки налегли:
«Поддавай живее, братцы…
Ух, как весело качаться!
Выше, выше, посмелее,
Раз — вперед! Два — назад!»
Захотелось писать письмо на вокзале, —
Мой друг на Севере остался один
Продавщицы бумаги у входа стояли
Под дождем, у прикрытых клеенкой корзин.
Были серы конверты и бумага — сырая,
Будет пахнуть письмо ненастным днем...
Хорошо уезжать от туманного мая,
Тяжело опускать письмо под дождем.
Пред рассветом, очень рано,
вышел суслик на поляну.
Встал на холмике крутом
серым тоненьким столбом,
и стоял он долго там,
лапки вытянув по швам.
Думал: скоро ли рассвет,
будет дождик или нет?
На рассвете с кузовками
Все дожди, дожди, дожди...
Опротивел сад и дом.
"Потерпи" да "подожди",
"Вредно бегать под дождем".
Все дожди, дожди, дожди!
Скоро солнышка не жди.
Мокнет пес цепной, и кот,
и теленок у ворот...
Вот так лето! Вот так дача!
Вот немного — и заплачу!
Ах,
Обижают меня постоянно...
Убегу в африканские страны,
Где пахучие зреют бананы,
Где катают детей на слонах.
Доберусь я до мыса Нордкапа,
Превращусь непременно в арапа,
Заведу себе лук и верблюда
И уже не приеду оттуда,
И домой никогда не вернусь. Пусть!
Не веря, склоняю колени пред Ней, —
Преданья так нежно, так ласково лгут...
С тех пор, как у Польши нет королей,
Ее Королевою Польской зовут.
Душа отдыхает, вот здесь, у придела,
Где статуя Девы, где свечи ей жгут...
Цвета Богородицы, синий и белый,
Низводят мне в душу печаль и уют.
Я хочу, хочу ее любить,
Постоянней, крепче, беззаветней.
Хочу быть травою многолетней,
Корни в землю глубоко пустить,
Север милый верно полюбить.
Не томиться ожиданием отезда,
Чужой Индии песен не слагать.
В раздумье у вокзального подезда
Никогда больше не стоять!
Кто не связан с родимою землею,