Собственности нет на красоту.
Никакой —
Ни личной, ни общественной.
Будь она природой или женщиной,
Собственности нет на красоту.
На деревьях грустных снег лежит.
Он в окне — как будто фотоснимок.
Красота его необъяснимая
Лишь глазам принадлежит.
Пусть она восходит над людьми
Я не знаю, как тебя вернуть…
Ты живешь в невидимой мне башне.
Только мне туда заказан путь,
Как нельзя вернуться в день вчерашний.
Я ту башню как-нибудь разрушу.
Да не поднимается рука:
Все боюсь твою поранить душу —
Больно эта башенка хрупка.
Ты мне не оставила ни шанса,
Все решив и рассудив сама.
В каждой вере есть свои фанаты.
Разве ж проповедует Коран,
Чтобы поднимался брат на брата…
Но не всем, как видно, разум дан.
До сих пор не принимает сердце
Крестоносцев, сеявших огонь,
На кострах сжигавших иноверцев
Лишь за то, что Бог у них другой.
Есть фанаты и средь иудеев,
Что иной религии не чтут.
Письма… Фотографии в альбоме.
Смотрят парни матерям в глаза.
Матери их мёртвыми не помнят —
Оттого и верят в чудеса.
Все они их видят молодыми,
Сильными,
Как двадцать лет назад…
А в округе на родное имя
Столько откликается ребят…
Разных —
В лес весна нагрянула в апреле
Шумная — от птичьей кутерьмы.
И стоят в весенних платьях ели,
Будто бы и не было зимы.
И ручьи, ожив от ветров вешних,
Песни разнесли по всем концам.
Воробьи покинули скворешни,
Чтобы сдать их нa лето скворцам.
Дождь стучится робкою капелью.
Первый дождь — предвестник майских гроз.
Мне мэр Нью-Йорка премию вручил.
И я на лаврах пару дней почил.
И ликовал, что признан в США,
Хотя к призу не дали ни шиша.
Зато престиж… Я первый из коллег,
Кто в шок своих соперников поверг.
Стоит скульптура на моем столе,
Как память о высоком ремесле.
Сошлись навек в пожатье две руки
Всем отчужденьям прошлым вопреки.
Двое Новый год встречают
Не за праздничным столом.
Вряд ли это их печалит.
Главное — они вдвоём.
А над ними снег кружится.
Где-то ждёт их милый дом.
Подвела стальная птица:
Села в городе чужом.
Ни шампанского, ни тостов.
В окнах ёлки зажжены.
Как тебе сейчас живется,
Ты все так же молода,
Между нами мили, версты,
километры и года.
Между нами наша юность,
И прощальные полдня,
Ты мне грустно улыбнулась,
чтоб поплакать без меня.
Жизнь ушла и воротилась,
Вечным сном наедине,
Мы что-то утратили
В жизни своей…
Хотя так же матери
Ждут сыновей.
По-прежнему дети
Нас учат добру.
По-прежнему светел
Мой лес поутру.
И те же красоты
У белой зимы…
Три времени года —
Всего лишь три дня.
Три дня —
Всё богатство моё.
Весной —
В первый день
Ты была для меня,
Надеждой и светом её.
Второй день
Ты — летом была для меня
Не смотрите, мужчине в лицо,
Когда слёзы глаза застилают,
Видно в это мгновение он
Что-то очень родное теряет.
Может, женщина тихо ушла.
И по ней он так горестно плачет.
Только ею душа и жила
И не знает, как жить ей иначе.
Может, друг в чём-то предал его
И на сердце лишь горечь осталась.
Что делать…
Мы столько с тобой расставались!
У встреч и разлук
Заколдованный круг.
Как раненый город
Встаёт из развалин,
Так мы возрождались
С тобой из разлук.
И если куда-нибудь
Вновь улетаю,
Это правда:
Чтобы долго жить,
Надо чаще видеться с друзьями.
Я всё продолжаю мельтешить
Встречами, поступками, стихами.
Но однажды брошу все дела,
Сяду в самолет «Аэрофлота»…
Друг не ждал.
Душа его ждала,
Веря в неожиданность полёта.
Привлекла меня ты красотою.
Но за ней — игра и суета.
А пенять — занятие пустое.
Да сказать по правде — на черта?
Потому все кончилось разлукой.
Но во имя будущих побед,
В Интернете имидж свой настукай,
Помести кокетливый портрет.
Может, кто-то обмануться хочет,
Как когда-то обманулся я.
Зимний лес — такой в лесу обычай
Собирает много птичьих стай.
И плывет по лесу гомон птичий,
Словно за столом звенит хрусталь.
Собирая корм, синицы скачут.
На снегу расселись снегири,
Будто это расстелили скатерть,
Вышитую пламенем зари.
Через сук салфетку перекинув,
Над гостями клонится дубок.
Виртуальное время.
Виртуальные люди.
Виртуальный успех,
Когда жизнь на нуле.
Я не знаю, что там
В виртуальности будет.
Мне хотелось бы знать,
Что нас ждет на земле.
Виртуально в Твери
Продолжают работать
Я в прошлой жизни был пастух.
Я пас коров до самой старости.
Не потому ли чувство стадности
И ныне мой смущает дух?
А в этой жизни я поэт.
Пасу рифмованное стадо
На белых выгонах тетрадок,
Поскольку книжных пастбищ нет.
Я хотел тебе лес показать.
Он таинственен — только бы слушать.
Даже боязно слово сказать,
Словно можно в нем что-то нарушить.
Я хотел, чтоб в его волшебство
Ты неслышно вошла на мгновенье.
И прощальную песню его
Положила к себе на колени.
Чтоб потом — где бы ты ни была —
Этот лес никогда не забыла.
Мы шли с тобой
Вдоль набегавших волн…
А пляж еще был холоден
И гол.
И скопища мерцающих медуз
Нам снегом нерастаявшим
Казались.
И волны тихо берега касались,
Как грусть твоя
Касалась наших душ.
В березовой роще стряслась беда:
Галчонок выпорхнул из гнезда.
А был еще он и слаб, и мал.
Ему для полетов не вышел срок.
Он черным камнем в траву упал.
И как ни бился — взлететь не мог.
Не пропадать же галчонку здесь.
Пришлось мне с ним
На березу лезть.
Я кладу летуна обратно
Люблю, когда по крыше
Дождь стучит,
И все тогда во мне
Задумчиво молчит.
Я слушаю мелодию дождя.
Она однообразна,
Но прекрасна.
И все вокруг с душою сообразно.
Спасибо за то, что ты есть.
За то, что твой голос весенний
Приходит, как добрая весть
В минуты обид и сомнений.
Спасибо за искренний взгляд:
О чем бы тебя ни спросил я —
Во мне твои боли болят,
Во мне твои копятся силы.
Листаю жизнь твою, как книгу…
И с незаполненных страниц
Я вновь тебе в былое крикну:
«В непредсказуемость вернись!»
Здесь без тебя так одиноко,
Как одинок наш старый дом…
И тишина глядит из окон,
Как будто спит он мертвым сном.
Я помню — детство в нем носилось.
Вился над крышей синий дым.
Старинный зал, старинный вальс.
Почти Дворянское собрание.
Тогда не мог я знать заранее,
Что этот вечер сблизит нас.Благодарю вас за восторг!
Я думал — «Боже мой, откуда
Здесь оказалось это чудо,
С лицом, запомнившим Восток?»И я уже не представлял
Вас в этом веке, в этом мире:
В метро иль в чьей-нибудь квартире.
Вам так к лицу был этот зал.Играла музыка…
Царило на земле средневековье.
Мне кажется — я помню с той поры,
Как честность молча истекала кровью
И молча поднималась на костры.
Я помню все — и одержимость судей,
Судивших тех, кто был не виноват.
Судивших братьев, как врагов не судят,
Как в бешенстве бьют зверя наугад.
Неистовствуя, только бы не думать,
Грех возложив на совесть топора,