Чародейный плат на плечи
Надевая, говорила:
— Ах, мои ли это речи?
Ах, моя ли это сила?
Посылает людям слово
Матерь Господа живого. —
Чародейный посох в руки
Принимая, говорила:
— Ах, не я снимаю муки,
Не во мне живая сила.
Смастерил я грузовик
Для сестры Катюшки.
Подняла Катюшка крик:
— Разве это грузовик?
Три пустых катушки.
Смастерил я ей коня,
Пусть берёт, не жалко!
Катя смотрит на меня,
Не желает брать коня:
(Брянщина)
Ах ты, сукин сын, (Или: Ах, рассукин сын, вор ...)
камаринский мужик,
Не хотел ты своему барину (Или: своей барыне)
служить!
Сняв штаны, штаны (Или: портки)
по улице бежит,
Он бежит, бежит, он спотыкается,
Сам над барином своим (Или: барыней)
«Слушай, мама, что мне делать,
Как мне горю пособить?
Наш сосед мне сплел веночек
И просил его носить.»
— Полно, дочка, сокрушаться,
Справим дело как нибудь,
Брось подальше тот веночек,
А соседа позабудь.
Ах, сам я не верил, что с первого взгляда
Любовь налетит, как гроза.
Ах, сам я не думал, что могут солдата
Поранить девичьи глаза.Не знал я, не ведал, что пули быстрее
Сердца поражает любовь.
Не думал, что сабли казацкой острее
Густая и темная бровь.Ах, сам я не верил, что буду я вскоре
У девушки робкой в плену.
Не знал я, что в милом и ласковом взоре,
Как в море, навек утону.И жаждой томимый, и солнцем палимый,
Ах,
Где-то Кошечки
И Собачечки
Бегают по свету –
Но
Ни Кошечки,
Ни Собачечки
У ребёнка нету… Ах,
Эти Кошечки
Да Собачечки
Ах, утону я в Западной Двине
Или погибну как-нибудь иначе, —
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут.
Они меня на кладбище снесут,
Простят долги и старые обиды.
Я отменяю воинский салют,
Не надо мне гражданской панихиды.
(из альбома Саши Киселевой)
Шли однажды через мостик
Жирные китайцы,
Впереди них, задрав хвостик,
Торопились зайцы.
Вдруг китайцы закричали:
«Стой! Стреляй! Ах, ах!»
Зайцы выше хвост задрали
Она разлюбит. Она забудет.
О, как я знаю, что это будет!
Мне будет странно. Пожалуй, стыдно.
Чуть-чуть туманно. И так обидно.
Потом утешусь. И сам забуду.
Ах, так со всеми. Ах, так повсюду.
Потом другую — уже другую? —
Голубь к терему припал,
Кто там, что там, подсмотрел.
Голубь телом нежно-бел,
На оконце ж цветик ал.
Белый голубь ворковал,
Он цветочком завладел,
Он его зачаровал,
Насладился, улетел.
Ах ты белый голубок,
Позабыл ты ал цветок.
Ах, этот лунный свет! Назойливый, холодный.
Он в душу крадется с лазурной вышины,
И будит вновь порыв раскаянья бесплодный,
И гонит от меня забвение и сны.
Нет, видно, в эту ночь мне не задуть лампады!
Пылает голова. В виски стучится кровь,
И тени прошлого мне не дают пощады,
И в сердце старая волнуется любовь...
Как на казнь, я иду в лазарет!
Ах, пойми! — я тебя не увижу…
Ах, пойми! — я тебя не приближу
К сердцу, павшему в огненный бред!..
Ты сказала, что будешь верна
И меня непременно дождешься…
Что ж ты, сердце, так бешено бьешься?
Предбольничная ночь так черна…
Я пылаю! Я в скорби! И бред
Безрассудит рассудок… А завтра
(Арутюн Туманьян)
Ах, если алым стал бы я,
Твоим кораллом стал бы я,
Тебя лобзал бы день и ночь
И снегом талым стал бы я!
Я стал бы алым
Кораллом, лалом,
И снегом талым стал бы я…
Ах, если шалью стал бы я,
Твоей вуалью стал бы я,
Собирай свои цветочки,
Заплетай свои веночки,
Развлекайся как-нибудь,
По лугу беспечно бегай!
Ах, пока весенней негой
Не томилась тайно грудь!
У тебя, как вишня, глазки,
Косы русые — как в сказке;
Из-под кружев панталон
Выступают ножки стройно…
Ах! В поднебесье летал
лебедь чёрный, младой да проворный.
Ах! Да от лёта устал
одинокий, да смелый, да гордый.
Ах! Да снижаться он стал
с высоты со своей лебединой.
Ах! Два крыла распластал —
нет уж сил и на взмах на единый.
Ай, не зря гармонь пиликает —
Ветер свищет, кони мчатся,
Песнь летит во все концы,
И звенят не назвенятся
Под дугою бубенцы.
Ни метель нас не догонит,
Не застигнет в поле тьма,
Ах, вы, кони, мои кони,
Ах, ты, зимушка-зима.
Уж вы верьте иль не верьте,
Запоздалый ездок на коне вороном
Под окошком моим промелькнул.
Я тревожно гляжу, — но во мраке ночном
Напряжённый мой взор потонул.
Молодые берёзки печально молчат,
Неподвижны немые кусты.
В отдалении быстро копыта стучат, —
Невозвратный, торопишься ты.
Одинокое ложе ничем не согреть,
Бесполезной мечты не унять.
Сегодня «красные», а завтра «белые» —
Ах, не материи! ах, не цветы!
Людишки гнусные и озверелые,
Мне надоевшие до тошноты.
Сегодня пошлые и завтра пошлые,
Сегодня жулики и завтра то ж,
Они, бывалые, пройдохи дошлые,
Вам спровоцируют любой мятеж.
Ах, поле, поле, поле, ах, поле, поле, поле
А что растет на поле? — Одна трава, не боле,
А что растет на поле? — Одна трава, не боле.
А что свистит над полем. А что свистит над полем.
Свистят над полем пули, еще свистят снаряды.
А кто идет по полю. А кто идет по полю.
Идут по полю люди, военные отряды.
Ах ты, душечка красна девица!
Ничего ты не знашь, не ведаешь,
Разразила ты мою белу грудь, —
Я пленился красотой твоей.
Ах, ты вспомнила ли, моя милая,
Как у нас было в новой горнице:
Сидит душа красна девица,
Она плачет, как река льется,
Ах, как много на свете кошек,
Нам с тобой их не счесть никогда.
Сердцу снится душистый горошек,
И звенит голубая звезда.
Наяву ли, в бреду иль спросонок,
Только помню с далекого дня —
На лежанке мурлыкал котенок,
Безразлично смотря на меня.
Ах, лягушки по дорожке
Скачут, вытянувши ножки.
Как пастушке с ними быть?
Как бежать под влажной мглою,
Чтобы голою ногою
На лягушку не ступить?
Хоть лягушки ей не жалко, —
Ведь лягушка — не фиалка, —
Но, услышав скользкий хруст
Вспыхнула алая зорька.
Травы склонились у ног.
Ах, как тревожно и горько
пахнет степной полынок! Тихое время заката
в Волгу спустило крыло…
Ах вы, ребята, ребята!
Сколько вас здесь полегло! Как вы все молоды были,
как вам пришлось воевать…
Вот, мы о вас не забыли —
как нам о вас забывать! Вот мы берём, как когда-то,
Волнитесь тинистые,
В — неточные озёра!
Позёра мыслься жест,
Шест высься акробатств
Покинь, душа, тенистые —
Печалины аббатств.Вы, развалившиеся,
Разветртесь! тлейте мхами!
Мехами мхов озноб
Вогробный — ах, вотще!
Вотще, ах тщит дух, шиляся
Ах! Анна Алексевна,
Какой счастливый день!
Судьба моя плачевна,
Я здесь стою как пень.
И что сказать не знаю,
А мне кричат: «Plus vite!»Я счастья вам желаю
Et je vous félicite., 1839 г. Скорей! (Франц.). И я вас поздравляю. (Франц.). Стихотворение написано 11 августа 1839 г. в альбом А.А. Олениной по поводу ее дня рождения.
Анна Алексеевна Оленина — дочь директора Публичной библиотеки, президента Академии художеств А.Н. Оленина.
В этом стихотворении Лермонтов впервые употребил макаронический стих (см. примечание к стихотворению «И.П. Мятлеву»).
Под елью, на поляне,
С утра переполох —
И крик, и бормотанье:
— Куд… ах! Куда? Куд… ох! —
Стригут ушами козы,
Насторожился лось…
— Беда! — шумят берёзы.—
Неладное стряслось!..—
Галчонок желторотый
Залез на край гнезда.
Ах, у радости быстрые крылья,
Золотые да яркие перья!
Прилетит — вся душа встрепенется,
Перед смертью больной улыбнется!
Уж зазвать бы мне радость обманом,
Задержать и мольбою и лаской,
От тумана глаза б прояснились,
На веселый лад песни б сложились.
Ты, кручинушка, ночь без рассвета,
Без рассвета да с холодом-ветром:
Поднимается дева по лесенке
И поет, соловьем заливается.
Простодушный напев милой песенки
С ароматом весенним свивается.Ах, весёлые, нежные песенки
Сладко петь и на узенькой лесенке.
Поднимается к тесной светелочке,
Веселей голубка сизокрылого.
Там любимые книги на полочке,
На столе фотография милого.
Ах, уютно в непышной светелочке, —Память милого, книги на полочке.
Ты течешь, как река. Странное название!
И прозрачен асфальт, как в реке вода.
Ах, Арбат, мой Арбат, ты — мое призвание.
Ты — и радость моя, и моя беда.
Пешеходы твои — люди невеликие,
каблуками стучат — по делам спешат.
Ах, Арбат, мой Арбат, ты — моя религия,
мостовые твои подо мной лежат.
Ах, не будите меня, молоду,
Рано поутру,
Вы тогда меня будите,
Когда солнушко взойдет,
Роса на землю падет,
И пастух выйдет на лужок,
Заиграет ворожок.
Природа манит всех к себе, но как?
По-своему глядят все на щедроты неба…
В лесу густом сошлись — богатый весельчак,
И нищий, без угла, без паспорта и хлеба.
Невольно странники замедлили свой путь,
Увидя пышный лес, но думали различно:
Один — «ах, здесь в лесу отлично отдохнуть!»
Другой — «ах, здесь в лесу повеситься отлично!»
Ах, как мы привыкли шагать
от несчастья к несчастью…
Мои дорогие, мои бесконечно родные,
прощайте!
Родные мои, дорогие мои, золотые,
останьтесь, прошу вас,
побудьте опять молодыми!
Не каньте беззвучно в бездонной
российской общаге.
Живите. Прощайте…
Ах, душечка моя, как нынче мне светло!
Смотрю и слушаю, — от сердца отлегло, День хмурый не томит и не гнетет нимало:
Твой чистый голосок звенит мне, как бывало, Вот песня милая, младенчески проста,
Тебе сама собой приходит на уста; Ребячьей резвости не ищешь выраженья,
А словно хоровод твои ведет движенья, И жизнью солнечной живешь сейчас вполне —
И так улыбкою одною светишь мне, Что счастие твое святою детской силой
Всю жизнь мне делает желанною и милой.
Ах!
Шах!
Меджилис
Уважать вы клялись!
Нынче ж — «розами Ирана»
У кого спина не драна?
И «иранский соловей»
Чьих не видывал лядвей?
Уважать вы клялись
Меджилис.
Ах, зачем нет Чехова на свете!
Сколько вздорных — пеших и верхом,
С багажом готовых междометий
Осаждало в Ялте милый дом…
День за днем толклись они, как крысы,
Словно он был мировой боксер.
Он шутил, смотрел на кипарисы
И прищурясь слушал скучный вздор.