Кровавое пламя подымется вдруг,
И вспыхнут угрюмыя лица…
Увижу я черныя тени вокруг,
И вздрогну в испуге, как птица.
Усталый мой мозг словно нож полоснет:
«Похожим ты стал на машину»!
Но некогда думать, хоть дума растет.
Как некогда выпрямить спину.
Насильно опять наклонюсь над станком,
Взглянуть на соседний не смея.
Из глухих переулков мы выбрались прочь.
Старый город за нами тревожно следит…
Злое дело замыслила черная ночь
И свой замысел втайне хранит…
Все мы были сегодня у них на виду…
Безпокойное сердце в тоске говорит:
Кто-нибудь попадется наверно в беду, —
Старый город недаром молчит.
Осторожная тень промелькнет за углом.
Сокол! сокол! не смейся теперь надо мной,
Что в тюрьме я свой жребий нашел.
Был я выше, чем ты, в небесах над землей,
Был я выше, чем ты и орел.
Много видел тебе неизвестных светил,
Много тайн заповедных узнал,
И со звездами часто беседы водил,
И до яркаго солнца взлетал.
Родились мы в тревожную, белую ночь
И полны предразсветной тоской,
От седых берегов уходили мы прочь,—
Мы хотели разстаться с землей.
Были тихо и странно в покое ночном:
В нем грустил нарождавшийся день.
Одинокая птица, касаясь крылом,
Проносилась над нами, как тень.
Вы заперли нас под унылые своды,
Мы с детства не знали веселой свободы,
Но часто мечтали о ней
Под музыку ржавых цепей.
В угрюмом безмолвьи холодной темницы
Мы выросли — гордыя, смелыя птицы.
Нас много теперь...
Сквозь плотно закрытую дверь
Мы слышим, как вы, и наглы, и суровы,
Кричите: «Одеть им покрепче оковы!»
Незнакомый тихий голос за стеной
Все поет о доле женской, роковой.
А машинка, не смолкая ни на миг,
Торопливо повторяет: тик да тик.
«Спи, мой милый! Спи, мой белый голубок!
У чужих людей живешь ты одинок.
У чужих людей ты вырастешь большим.
И, как я, служить до гроба будешь им.
Огарок свечки я зажгла.
В руках забегала игла.
С утра я не смыкала глаз:
Окончить надо мне заказ.
Не плачь, сынок, не плачь, родной! —
Спокойно спи… Господь с тобой!
И мне бы надо отдохнуть:
За долгий день изныла грудь,
Но нужен завтра нам обед:
Голос с горы раздается призывом свободным, могучим,
И перекатами гордо несется по каменным кручам,
И долетает в равнину: «Взбирайтесь на скалы крутыя,
Смело до самой вершины, где шапки блестят снеговыя.
Яркое солнце там, синее небо и воздух прозрачный.
Нет там ни горя, ни злобы, ни зависти черной и мрачной».
Голос ответный печально и тихо несется с равнины:
«Люди сжилися с туманом и скорбью болотной трясины.
Где им взбираться на скалы! Там вольныя птицы гнездятся.
Помнится поле мне ровное,
С тихими, скудными нивами.
Зреют овсы низкорослые.
Речка заснула под ивами.
Между плетней повалившихся
Вьется дорога изрытая…
Греться на солнце осеннее
Вышла деревня забытая.
Избы соломою крытыя
Поклонись свободным странам,
Их пророкам, их вождям,
Новым песням, старым ранам…
А когда вернешься к нам, —
Принеси в наш сумрак серый
Вольной жизни красоту,
Счастьем юности и веры
Опьяненную мечту.
Полюби их путь безкровный,
Ах, зачем роса слезой холодной
На полях ложится,
Если люд рабочий, люд голодный
В нищете томится?
Иль не стало слез, нуждой рожденных,
Или их так мало,
Что на нивах, жаждою спаленных,
Полночь зарыдала?
Теплый ветер в стороне родимой
По полям гуляет.
Оставил лень холодный, мутный след,
Он погрузил весь город в сумрак зимний.
Но жизнь в домах идет гостеприимней.
И в этот час теплей ея привет.
Как надо было много-много лет,
Чтоб сделать нас правдивее и чище,
Чтоб от души приниженной и нищей
Не отвернуть своей души в ответ.
Небо умирало, ясное, спокойное,
Как мечта безгрешная молодой любви.
На воздушном облаке, розовом и светлом,
Таяли последние, чистые лучи.
Кротко и печально над уснувшим озером
Теплилась вечерняя, тихая звезда.
Сосны одинокия высились у берега.
Хмурыя, холодныя, чуждыя всему.
Слабо и невнятно доносились жалобы,
Безмолвный свет луны струится с неба скудно;
Безшумно мрак ползет но каменным стенам;
Озябшие огни дрожат по сторонам;
На тусклых улицах пустынно и безлюдно.
Следы кровавыхь дел сокрыть во тьме нетрудно.
Бояться некого убийцам и рабам:
Толпа разсеяна. Спит город непробудно.
Все спрятались давно по сумрачным домам.
Сегодня покину родимый приют,
Где столько провел я счастливых минут.
Мой замысел ночь до утра сохранит.
Никто не услышит. Вокруг все молчит.
Заснула давно утомленная мать, —
Не знает, что сына должна потерять.
Открыться во всем я хотел — и не мог:
Слезами она мой встречала намек.
Грозный лень проходил в непонятной тоске.
Не дымили прямыя, высокия трубы…
Проходили солдаты… Отчетливо-грубы
Умолкали шаги вдалеке…
Отдавался горнистом сигнал на рожке.
Вразсыпную бросалась толпа без отчета.
Торопливо везде запирали ворота.
Залп за залпом гремел вдалеке.
Все жить должны, — ты так сказал мудрец,
Увенчанный, как снегом, сединами, —
Пастух и воин, пахарь и купец,
И раб, и повелитель над рабами.
Но дух в рабе не может не расти,
А господин за власть держаться будет.
Кого из них твой строгий ум осудит,
Когда судьба столкнет их на пути?
Все те же пасмурныя стены,
Все тот же тусклый, мертвый свод.
День не приносить перемены,
Ночь ярких снов не создает.
С утра выводят на прогулки
Одетых в серое людей.
Их шаг размеренный и гулкий
Дрожит по камере моей.
Насупился город, и шум его мерный
Звучит необычной и жуткой тревогой,
Как будто он шепчет в тоске суеверной:
«Смотрите: их много! их много!»
Согнутыя спины и впалыя груди,
На лицах морщины суровой заботы:
Толпами идут изнуренные люди, —
Никто не дает им работы.
Город песню пел тревожную,
Город жаловался мне
На судьбу свою проклятую
В обездоленной стране
«Слушай, слушай, гость непрошенный!
В мой тоскливый ровный гул
Грозный год порывом судоржным
Смерть и ненависть вдохнул.
Я услышал речи страстныя.
Видел жертвы без конца…
Злые дни для нас опять настали,
К горьким пыткам сердце приготовь:
Чистых духом прежде распинали,
Распинать теперь их будут вновь…
Не зови друзей, ушедших с боя,
Малодушных горько не кляни:
Из раба не сделаешь героя,
Пусть борцы останутся одни!..
В ту ночь, когда кровавый месяц светит,
Уснуть боится дряхлая земля:
Слепой туман выходит на поля,
И там во тьме безмолвье смерти встретит.
В саду, беззвучно листья шевеля,
Внезапно ветер ужас тьмы заметить,
На зов души отчаяньем ответит,
О запоздалой помощи моля...
Часто снится мне собор старинный,
Черный купол в дымных облаках,
Вход закрытый колоннадой длинной,
Серый мох и плесень на стенах…
Тишина… Спят дряхлыя знамена…
Потускнели царския врата.
У подножья золотого трона
Кровь струею алой разлита…
Тот, кто живет с ранних лет бедняком,
В тесной каморке, в грязи и в пыли,
Будет свободнаго счастья творцом
И властелином земли.
Надо железо ковать, добывать,
Бить молотком, подымать рычагом,
Чтобы счастливую долю узнать,
Чтобы смеяться потом.
«Птичка! птичка! Из отчизны дальней
Ты летишь. Что можешь мне сказать?»
«По твоей судьбе там все печальней
Плачет мать».
«Птичка! птичка! Под родною крышей
Ты жила. Ты мне несешь привет?»
«Никого там, — шепчет птичка тише, —
Больше нет».