В наш молчаливый незабвенный час
Мы медленно проходим вешним садом, —
Пусть он цветет пленяющим нарядом.
Есть лучший сад, — и он в душе у нас.
Затем, что в нашем смехе и слезах
Спокойного уверенного счастья
Все краски яркие, горящие в цветах,
Все шопоты травы, шуршащей об участьи,
И нас томит порой тоска;
Душа бредет по злому кругу,
Понура, пасмурна, плоска,
Долиной тусклых черных снов.
Но мы не говорим друг другу
И в эти дни обидных слов, —
Нет, никогда… Пусть мы не те, —
Но знаем, помним: час отлива
Другой заменит час — прилива, —
Вернемся мы к былой черте.
Но где же сердце? — В шахте Смерти.
… И с края жизни, там, у срыва,
Я заглянул на дно обрыва, —
Слежу за сердцем в шахте Смерти.
Там тишина, — недвижный ужас…
Как глыба льда — о, эта стужа! —
Луна над шахтой выплывает,
В тумане лики строгих башен,
Все очертанья неясны,
А дали дымны и красны,
И вид огней в предместьях страшен.
Весь изогнувшись, виадук
Над грустною рекой вздымался,
Громадный поезд удалялся
И дрбезжал, скользил,—и вдруг
Вдали рождал усталый звук.
Как звук рожка, свист пароходов…
Златисточерные бегут сквозь вечер кошки.
«Над жизнью, формами ее в эфире чистом,
Абстрактным мышленьем еще не возмущенном,
Непостижимом и лучистом,
Над Миром неовеществленным
Тот безначальный свет лучится строго,
Что говорит о всеединстве Бога,
Разлившего в Мирах свою предвечность.
Неповоротливый, огромный, словно древний,
Живет кузнец там, на краю деревни.
И у пылающего горна,
Вздымая молот — тень из бездны —,
Он день за днем кует упорно
Мятеж железный…
И удар за ударом
Крепнет, словно алмаз,