На маслянице слышал я от друга:
«Не говорите никогда мне про икру.
А особливо — ввечеру.
Есть у меня к ней отвращенье, род недуга
Черна, жирна.
Противна мне она, —
Ее я ненавижу.
Тот день, когда ее законом воспретят,
Всегда мне будет свят.
Лишь только я икру завижу.
От впечатлений детских лет
В моей душе остался след.
Я не забыл, как была рада
Душа от плитки шоколада,
Обернутой со всех сторон
Бумажкой пестрой, как ширинкой;
Там под «загадочной картинкой»
Стоял вопрос: где Купидон?
Я не забыл, как долго с ней
На кожаном листе пред узеньким окном
Строй ровных, четких букв выводит он пером
И красную строку меж черными рядами
Вставляет изредка; заморскими зверями,
Людями, птицами, венками из цветов
И многокрасочным сплетеньем завитков
Он украшает сплошь — довольно есть сноровки —
Свои пригожие заставки и концовки
И заголовки все, — ведь некуда спешить!
Порой привстанет он, чтоб лучше заострить
В горячем споре возражая беспрестанно,
У ней я ручку безотчетно взял,
И вдруг, играя ей, нечаянно, нежданно,
Но горячо поцеловал.
Я не шептал тогда: «Безумно вас люблю я»,
Иль «я теперь про целый мир забыл»,
Но чередою пальчики целуя,
Я тихо, тихо говорил:
Чтоб заживить на сердце раны,
Чтоб освежить усталый ум,
Придите в Вильну к храму Анны,
Там исчезает горечь дум.
Изломом строгим в небе ясном
Встает, как вырезной, колосс.
О, как легко в порыве страстном
Он башенки свои вознес.
По улице, смеясь, шаля,
Проходят бойко гимназисточки.
Их шляпок зыблются поля,
И машут нотных папок кисточки.
Болтают, шутят, не боясь,
Что их сочтут еще зелеными.
Но чья б душа не увлеклась
Коричневыми papиllon’ами.
Суровый Дант не презирал сонета…А. Пушкин
Что из того, что стих в душе кипит?
Он через холод мысли протекает
И тут лишь твердость формы обретает,
Как воск, что при гаданьи в воду влит.
Поэт всегда обдуманно творит.
В тот миг, когда вал чувства грудь вздымает,
С мерилом ум холодный выступает:
Он взвесит все, проверит, расчленит.
Пылают осины, калины,
Червонные сыплют листы
И вязкой желтеющей глины
Тяжелые кроют пласты.
Бредет, наклонившись понуро,
Лесун на раздолье дорог.
Обшарпана старая шкура,
Сломался о дерево рог.
Псалтырь, покрытую нежесткой бурой кожей,
Я взял, чеканные застежки отомкнул.
Пересмотрел ряды кириллицы пригожей
И воска с ладаном приятный дух вдохнул.
Прочел псалом: «Как лань к источнику стремится,
Так рвется, господи, к тебе душа моя».
Пахнула свежестью старинная страница,
И с тихой радостью читаю книгу я.
Белым цветом одета калина,
Но белее калины Марина.
— Отчего ты, как месяц, ясна?
— Я не знаю,— сказала она.
Раз вернулася поздно Марина,
В волосах же белеет калина.
— Отчего ты, как месяц, странна?
— Я не знаю,— сказала она.
Вольготная, темная пуща:
Огромные липы, дубы,
Осинника, ельника гуща,
Меж хвои опавшей — грибы.
Все дико, пустынно и мшится,
Горячее пекло стоит.
На мху среди спелой брусники
Лесун одинокий лежит.
Мы под навесом лип, укрывших нашу пару.
Идем проплеванной дорожкой по бульвару,
Окурки, скорлупа, бумажки под ногами, —
Но их замечу ль я, идя под ручку с вами?
Чрез дымчатый хрусталь прозрачно-темной ночи
Идущих мимо нас людей сияют очи,
Рубинами горят во мраке папиросы,
При свете россыпью на липах блещут росы…
Зачем грустна она была
Тогда, в минуты упоенья,
Когда прекрасного чела
Еще не тронули мученья?
Зачем грустна она была?
Душа ее, влюбленная
Под чарами весны,
Увидела, смущенная,
Пугающие сны.
Уймитесь, волнения страсти,
Усни, безнадежное сердце.
Угрюмо, тоскливо
Неситесь года за годами.
Угрюмо, тоскливо.
Одну лишь таю я надежду,—
У Ани родится ребенок.
Похожий на маму,
С глазами, как темные звезды:
Слышишь гул? Это дико-печальный лесун
Заиграл на лесной, позабытый уж лад.
Под руками его, как на море бурун,
Словно тысячи туго натянутых струн.
Тонкоствольные сосны гудят.
Отгадай, отчего взволновалась река.
Шепот тихий идет к полосе с полосы,
И о чем им звенит говорок ветерка.
Что дрожит и блестит на листах дубняка, —
Ты вечером крещенским ворожила.
Прозрачный воск струею в воду лила,
Желая угадать мою судьбу, —
И видишь — холмик… крестик… Да, могила!
Год не пройдет, как буду я в гробу.
Нахмурив бровки, воск со дна ты взяла,
Его тревожно сплющивала, мяла
И улыбнулась: «Где судеб закон?
Знай, чем бы мощь его нас не встречала,
Теплый вечер, тихий ветер, мягкий стог
Уложили спать меня на грудь земли.
Не курится пыль столбами вдоль дорог,
В небе месяца сияет бледный рог,
В небе тихо звезды расцвели.
Убаюканный вечерней тишиною,
Позабыл я, где рука, где голова.
Вижу я, с природой слившися душою,
Как дрожат от ветра звезды надо мною,
Я все выше и выше на гору подымался
К солнцу, ясному солнцу, что дарит нас теплом.
Но чем больше к нему я по скалам приближался,
Тем суровее холод становился кругом.
Захрустел снег сыпучий под моими ногами.
Обжигало морозом мне лицо все сильней…
И, угрюмый, усталый, вниз пошел я снегами:
Там хоть солнце и дальше, но сияет теплей.
Ах, как уютно, чисто, мило
Касаточка гнездо для птенчиков слепила!
Увидевши его, мамаша говорила;
Папаша излагал солидно поученье
Про трудолюбие, терпение, уменье,
И дети пальцы в нос совали в восхищеньи,
Придя, шептали, веселясь.
А надо им сказать тогда,
Что входит грязь
В состав уютного гнезда.
Тихо все было на небе, земле и на сердце…
Ночь темнотой около все покрывала,
Ясные звезды блестели, и месяц уж выплыл,
Небо, и лес, и поля серебром обливая.
Все уж уснуло, и только березы шептались,
Только осины шумели, и только колосья,
В поле широком качаясь, землю целовали.
Тихо все было на небе, земле и на сердце.
Ветер гонит желтых листьев стаю,
Коля смотрит и сосет свой пальчик.
Я сижу над теплой чашкой чаю,
По чаинкам тоненьким гадаю —
Девочка родится или мальчик.
Не узнать — и бог с ним, не досада.
Все равно, как ни гадай, — ребенок.
И в душе я милой мысли рада,
Что, пожалуй, нынче будет надо
Смех и говор. В пестрой юбке обезьянка
Корчит уж «как баба ходит по воду»,
И гудит «Тоску по родине» шарманка;
Я же к птичке в клетке «счастье» брать иду.
Но с таким стараньем клювом вынимает
Птичка серая мне голубой билет,
Что душа невольно верить ей желает:
«Не обманешь?» — «Нет!»
«Серьезно, птичка, нет?»
На нас томительно, угрюмо наплывает
В выси чудовище, окутанное мглою.
Все стихнуло. Но вот блестящей полосою
Меч огневой ее внезапно рассекает.
Ударил метко он — и грохот прокатился!
Блистает грозный меч, удары не смолкают,
И кровь холодная уж бурно вниз спадает,
А люди говорят, что это дождь пролился.
Счастье, ты вчера блеснуло мне несмело,
И поверилось, что жизнь проста, легка,
В сердце зыбком что-то пело и болело,
Радость душу мне щемила, как тоска.
А сегодня вновь мечтой себя туманю,
Книгу развернул, но не могу читать.
Как случилося, что полюбил я Аню,
Разве знаю я? Да и к чему мне знать?
Седоусый, сгорбленный, я залег под тиной
И годами греюсь — сплю на дне реки.
Поросло травой лицо, словно паутиной,
Засыпают грудь мне желтые пески.
Над водой у берега тихо спит осока,
Да лоза зеленая сетует-шумит,
Волны тихо катятся и бегут далеко, —
Вся кругом природа сном извечным спит.