НА СМЕРТЬ ВОРОБЬЯ ЛЕЗБИИ.
Плачьте грации со мною.
С поколением людей
Одаренных красотою:
Умер бедный воробей
Милой девушки моей,
Воробей, утеха милой,
Радость друга моего,
Тот, кого она хранила
Пуще глаза своего!
Сча́стливей будешь, не вверяясь дальним
Моря пучинам, посреди же бури,
Страж себе строгий, не тесняся робко
К хитрому брегу.
Кто золотую Средственность возлюбит,
Бедности чуждый, не потерпит смрада
В хижине скудной, не живет в завидных,
Скромный, чертогах.
Если б ты хоть раз наказанье злое,
За измену клятве, Бари́на, знала;
Если б зуб один почернел иль только
Ноготь стал дурен,
Я б верил богам. Но не успеешь клятвой
Отягчить главы ты своей преступной,
Как для всех красой ты блистаешь новой,
Юношей мука!
В пользу лгать тебе погребенным прахом
Матери и всем молчаливым небом
В Гадес Септимий, ты рад бы за мною
Рад бы к Кантабрам, ярму непокорным,
Даже к Сиртам, с мавританскою волною
В споре упорным.
Если б аргивцем Тибур насажденный
Дал мне, под старость, приют на просторе,
Мне, испытавшему в службе военной
Сушу и море!
Парки же злые коль скажут иное,
К пастьбам овец мы к Галезу с тобою
Ты не стыдись, что увлекся рабою,
Ксантий Фокей: Бризеида смирила,
Бывши в плену, белоснежной красою
Гордость Ахилла.
Сын Теламона, Аякс повелитель,
Стройной Текмессой пленился мгновенно;
Так воссылал и Атрид победитель
Девою пленной
После того, как герой фессалийский
Варваров смял и за Гектором павшим
К блеску сребра, что скупой зарывает,
Прав ты, Саллюстий, питая презренье;
Цену ему лишь одно удвояет:
Употребленье.
Братской любовью в веках отдаленных
Будет сиять Прокулей величаво:
Мчит его подвиг на крыльях нетленных
Вечная слава.
Более царь ты, смиривши стремленья
Алчного духа, чем, если б ливийских
Крепче меди себе создал я памятник;
Взял над царскими верх он пирамидами,
Дождь не смоет его, вихрем не сломится,
Цельный выдержит он годы бесчисленны,
Не почует следов быстрого времени.
Так; я весь не умру — большая часть меня
Избежит похоро́н: между потомками
Буду славой расти, ввек обновляяся,
Зрят безмолвный пока ход к Капитолию
Дев Весталей, вослед Первосвященнику.
Воздвиг я памятник вечнее меди прочной
И зданий царственных превыше пирамид;
Его ни едкий дождь, ни Аквилон полночный,
Ни ряд бесчисленных годов не истребит.
Нет, весь я не умру, и жизни лучшей долей
Избегну похорон, и славный мой венец
Все будет зеленеть, доколе в Капитолий
С безмолвной девою верховный ходит жрец.
Не из бронзы себе | создал я памятник:
Он металла прочней, | выше египетских
Пирамид. Аквилон | не сокрушит его,
Не разрушат его | бури и молнии,
Ни безудержный бег | вечного времени.
Я умру, но не весь: | труд мой останется,
Прирастая в веках | новою славою,
И пребудет, пока | к храму Юпитера
Поднимается жрец | с девой безмолвною.
Обо мне говорить | будут в Италии:
Не вечно дождик крупный льется
Из туч на грязный тук полей,
И буря злобная несется
Средь грозных Каспия зыбей.
Друг Вальгий, в берегах армянских
Не каждый месяц стынуть льды,
Не вечный вихрь в лесах гарганских —
И мчатся с яворов листы.
Лишь ты все стонешь об утрате,
И нежный Мист не позабыт,
Когда б измена красу губила,
Моя Барина, когда бы трогать
То зубы тушью она любила,
То гладкий ноготь,
Тебе б я верил, но ты божбою
Коварной, дева, неуязвима,
Лишь ярче блещешь, и за тобою
Хвостом пол-Рима.
Какой воробышек душистый и цветистый
К тебе ласкается, в черед любуясь свой
Небрежно свитою волною золотистой
В той сени сладостной, где был я, Пирра, твой?
Сняла уборы ты… А все ж судьбы измены
Не раз оплачет он и вероломство жен,
Дивясь, как гибнет синь под чешуею пены
Иль вихря черного дыханьем поражен.
О Атланта внук, ловкий и искусный,
Укротивший нрав наших диких предков
Тем, что дал им речь и законы мирных
Соревнований,
Воспою тебя, озорник Меркурий,
Вестник всех богов и создатель лиры,
Мастер воровства, что умеет спрятать
Все что угодно:
Если Лидия Телефа
Шею свежую ты, полные Телефа
Руки славишь, — во мне, увы!
С болью желчи волна, печень раздув, кипит.
Кружат мысли — то бледен я,
То горю я, и слез капли бегут, о стыд!
Слезы льются уликою,
Как глубоко они, как они тихо жгут…
Жарче мука, сверкание ль
За десятиной десятину
Дворцам все уступает плуг;
Подобно озеру Лукрину,
Пруды раскинулись вокруг;
Все клен безбрачный, ильмов мало,
Средь мирт фиалка расцвела,
Где у хозяина, бывало,
С плодами маслина росла.
Хотят, чтоб лавр, листвой укрытый,
Лучи полудня укрощал…
Царица Пафоса, Цитеры,
Богиня красоты, которую мы чтим
Под именем Венеры,
Которая в сердцах присутствием своим
Любовный огнь рождает!
Сойди в ту храмину, где Хлоя обитает,
Она прекраснее жилища твоего!
Сойди—и сына своего,
Владеющего всем, и миром и тобою,
Возьми, богиня, ты с собою!
Сабинского вина, простого
Немного из больших кувшинов
Днесь выпьем у меня, Мецен!
Что сам, на греческих вин гнезда
Налив, я засмолил в тот день.
Когда, любезнейший мой рыцарь,
Народ тебя встречал в театре
Со плеском рук, — и гром от хвал
Твоих с брегов родимых Тибра
Звучал сверх Ватиканских гор.
Давно ль бойца страшились жены
И славил девы нежный стон?..
И вот уж он, мой заслуженный,
С любовной снастью барбитон.
О левый бок Рожденной в пене
Сложите, отроки, скорей
И факел мой, разивший тени,
И лом, и лук — грозу дверей!
Кн. И, ода XXX
Царица Пафоса и Книда, о Венера!
Оставь любимый Кипр, прийди в смиренный храм,
Куда, возжегшая обильный фимиям,
Зовет тебя Глицера.
Да поспешит с тобой твой пламенный Эрот
И с распущенными хариты поясами,
Меркурий с нимфами, и Молодость с цветами,
Лишенна без тебя красот.