Сатирические стихи про дело

Найдено 25

Афанасий Фет

Нынче день такой забавный…

Нынче день такой забавный:
От возниц что было сил
Конь умчался своенравный;
Мальчик змей свой упустил;
Вор цыпленка утащил
У безносой Николавны.
Но — настигнут вор нахальный,
Змей упал в соседний сад,
Мальчик ладит хвост мочальный,
И коня ведут назад:
Восстает мой тихий ад
В стройности первоначальной.


Константин Симонов

Дружба дружбой, а служба службой…

«Дружба — дружбой, а служба — службой» —
Поговорка-то золотая,
Да бывает так, что без нужды
Изо рта она вылетает.

Чуть ругнут тебя на все корки,
Гром — за дело ль, без дела ль — грянет,
Под удобную поговорку,
Как под крышу, спрячутся дряни.

Как под зонтиком в непогоду,
Будут ждать под ней хоть полгода,
С бывшим другом играя в прятки,
Пока вновь не будешь «в порядке».

Упрекнешь их — ответят тут же:
«Дружба — дружбой, а служба — службой».
Срам прикроют листиком шутки
И пойдут, встряхнувшись, как утки.

Снова — ты им за дорогого,
Снова — помнят дорогу к дому,
Долго ль, коротко ль? — До другого
Им послышавшегося грома.

Не в одной лишь дружбе накладны
Эти маленькие иуды;
Что дружить не умеют — ладно,
Да ведь служат-то тоже худо!


Николай Карамзин

Филины и соловей, или просвещение

Басня

Узнали филины намерение Феба
Ее величество, ночь темную, согнать
С престола древнего земли и неба
И сутки целые без отдыха сиять.
«Что! что! — кричат они, — разрушить царство нощи,
В котором нам так мило жить
И сонных птиц давить
Во мраке тихой рощи!
Кто Фебу дал такой совет?»
— «Не вы, друзья мои: не филины, не воры, —
Сказал им соловей, — не нравится вам свет:
Его боятся хищных взоры!
Я ночью пел один, и все пленялись мной;
В день будет у меня совместников довольно:
Их также наградят хвалой…
Лишиться славы больно,
Но ею с братьями охотно поделюсь,
И солнцем веселюсь,
Когда в его сияньи
Для мира более утех,
Чем в горестном мерцаньи.
Злой мыслит о себе, а добрый обо всех;
Злой любит мрак густой, а добрый просвещенье.
К несчастью, должен я сказать вам в утешенье,
Что в самый ясный день
Для вас еще найдется тень!»


Сергей Михалков

Белые перчатки

Раздобыл где-то молодой ленивый Грач пару белых перчаток.
Кое-как натянул их на лапки и задрал клюв:
— Вот я какой!..
Полетели утром птицы на работу: жучков, паучков и мошек в лесах и на полях собирать.
Грач дома остался.— Летим с нами! — кричали птицы, пролетая мимо.
— Летите, летите! — отвечал им Грач. — Разве вы не видите, что я в белых перчатках? Не могу же я их замарать! Наработались птицы в лесах и на полях, сами досыта наелись, прилетели домой птенцов кормить.
— А мне? — крикнул Грач. — Накормите меня! Я голодный! Весь день ничего не ел!
— Как же ты будешь есть в белых перчатках? Ты их запачкаешь!
— А вы мне прямо в рот кладите — я буду жевать!
— Ну нет! — отвечали птицы. — Ты уже давно не птенчик! Ты уже носишь белые перчатки!
Разлетелись птицы по своим гнездам, перед сном песни пропели и легли спать.
А Соловей-соловушка, так тот даже ночью пел — так славно он потрудился за день.
Только Грач да старый Филин не спали. Филин мышей ловил, а Грач в гнезде ворочался.
Ворочался, ворочался, а потом взял и с ел одну белую перчатку.
Голод — не тетка!


Афанасий Фет

Крысы

К хозяину в день стачки
Сбежались прачки —
И подняли на целый дом
Содом.
Как трубы медные в ушах у господина
Трещат Настасья, Акулина:
«Извольте посмотреть на гофренный чепец!
Пришел всей прачечной конец!
Хоть мыла не клади, не разводи крахмала:
От крыс житья не стало.
Всю ночь, с зари и до зари,
По всем горшкам — и лезут в фонари.
Нахальству меры уж не знают:
Днем мы работаем — они себе гуляют!»
— «А что же делают коты?»
— «Помилуйте, разлопались скоты!
Придет, мяучит об отвесном.
Ну, выдашь; что ж ему за радость в месте тесном
С зубастой крысою схватиться? Да троих —
Для крыс не по нутру — и нет уже в живых:
Замучили». — «Постой! за ум возьмитесь сами!
Подумайте! Страшны ведь крысы нам зубами,
А зубы точатся у них на всякий час
Об корки, сухари и весь сухой запас.
Старайтесь кашу есть да пейте больше квасу,
Сухого же держать не смейте вы запасу,
Чтоб не было над чем им зубы поточить,
А чтоб в жилье злодеек не пустить —
Какая стирка тут! Работа уж какая! —
Сидите день и ночь вы, глазом не мигая,
И только бестия к вам выйдет есть иль пить —
За хвост ее, за хвост! Не смейте сами бить,
А прямо уж ко мне: я разберу всё дело».
Не знаю, много ли у прачек уцелело
Хозяйского добра; но в доме благодать:
Про крыс помину нет и жалоб не слыхать.


Иван Никитин

Обличитель чужого разврата…

Обличитель чужого разврата,
Проповедник святой чистоты,
Ты, что камень на падшего брата
Поднимаешь, — сойди с высоты!
Уж не первый в величье суровом,
Враг неправды и лени тупой,
Как гроза, своим огненным словом
Ты царишь над послушной толпой.
Дышит речь твоя жаркой любовью,
Без конца ты готов говорить,
И подумаешь, собственной кровью
Счастье ближнему рад ты купить.
Что ж ты сделал для края родного,
Бескорыстный мудрец-гражданин?
Укажи, где для дела благого
Потерял ты хоть волос один!
Твоя жизнь, как и наша, бесплодна,
Лицемерна, пуста и пошла…
Ты не понял печали народной,.
Не оплакал ты горького зла.
Нищий духом и словом богатый,
Понаслышке о всем ты поешь
И бесстыдно похвал ждешь, как платы
За свою всенародную ложь.
Будь ты проклято, праздное слово!
Будь ты проклята, мертвая лень!
Покажись с твоей жизнию новой,
Темноту прогоняющий день!
Перед нами — немые могилы,
Позади — одна горечь потерь…
На тебя, на твои только силы,
Молодежь, вся надежда теперь.
Много поту тобою прольется
И, быть может, в глуши, без следов,
Очистительных жертв принесется
В искупленье отцовских грехов.
Нелегка твоя будет дорога,
Но иди — не погибнет твой труд.
Знамя чести и истины строгой
Только крепкие в бурю несут.
Бесконечное мысли движенье,
Царство разума, правды святой —
Вот прямое твое назначенье,
Добрый подвиг на почве родной!


Владимир Маяковский

Славянский вопрос-то решается просто

Крамарж, вождь чехословацкой
Народной партии (фашистов) —
главный враг признания СССР.

Я до путешествий
         очень лаком.
Езжу Польшею,
        по чехам,
             по словакам.
Не вылажу здесь
         из разговора вязкого
об исконном
      братстве
          племени славянского.
Целый день,
      аж ухо вянет,
слышится:
     «словянами»…
            «словян»…
                 «словяне»…
Нежен чех.
      Нежней чем овечка.
Нет
  меж славян
        нежней человечка:
дует пивечко
       из добрых кружечек,
и все в уменьшительном:
            «пивечко»…
                  «млечко»…
Будьте ласков,
пан Прохаско…
пан Ваничек…
       пан Ружичек…
Отчего же
     господин Крамарж
от славян
     Москвы
         впадает в раж?
Дело деликатнейшее,
понимаете ли вы,
как же на славян
не злобиться ему?
У него
   славяне из Москвы
дачу
  пооттяпали в Крыму.
Пан Крамарж,
       на вашей даче,
              в санатории,
лечатся теперь
       и Ванечки
            и Вани,
которые
пролетарии, конечно…
          разные,
              и в том числе славяне.


Владимир Маяковский

Неразбериха

Лубянская площадь.
На площади той,
как грешные верблюды в конце мира,
орут папиросники:
«Давай, налетай!
«Мурсал» рассыпной!
Пачками «Ира»!

Никольские ворота.
Часовня у ворот.
Пропахла ладаном и елеем она.
Тиха,
что воды набрала в рот,
часовня святого Пантеле́ймона.
Против Никольских — Наркомвнудел.
Дела и люди со дна до крыши.
Гремели двери,
авто дудел.
На площадь
чекист из под езда вышел.
«Комиссар!» — шепнул, увидев
наган,
мальчишка один,
юркий и скользкий,
а у самого
на Лубянской одна нога,
а другая —
на Никольской.

Чекист по делам на Ильинку
шел,
совсем не в тот
и не из того отдела, —
весь день гонял,
устал как вол.
И вообще —
какое ему до этого дело?!
Мальчишка
с перепугу
в часовню шасть.
Конспиративно закрестились папиросники.
Набились,
аж яблоку негде упасть!

Возрадовались святители,
апостолы
и постники.

Дивится Пантеле́ймон:
— Уверовали в бога! —
Дивится чекист:
— Что они,
очумели?! —
Дивятся мальчишки:
— Унесли, мол, ноги! —
Наудивлялись все,
аж успокоились еле.
И вновь по-старому.
В часовне тихо.
Чекист по улицам гоняет лих.

Черт его знает какая неразбериха!
А сколько их,
таких неразберих?!


Владимир Маяковский

Тигр и киса

Кийс был начальником Ленинградского
исправдома. В результате ряда омерзительных
поступков его перевели в Москву на должность…
начальника Таганского исправдома.

В «Таганке» Кийс орудовал старыми приемами.
Разоблачивший Кийса общественник Сотников
после трех незаслуженных выговоров был уволен.

ГУМЗ восстановило Сотникова. Но вмешался
Наркомюст, и Сотникова вновь уволили. Дело
тянется до сих пор. А Кийс, замешанный в ряде
других темных дел, назначен ГУМЗ… начальником
Сокольнического исправдома.

(Из письма юнкора)




Кипит, как чайник
и кроет беспардонно
Кийс —
    начальник
Таганского исправдома.
Но к старшим
       у Кийса
подход
    кисы.
Нежность в глазках.
Услужлив
     и ласков.
Этому
    Кийсу
потворствуют выси.
Знакомы густо
от ГУМЗ
    до Наркомюста.
А товарищ Сотников
из маленьких работников.
Начальству
      взирать ли
На мелких надзирателей?
Тем более,
     если
служители мелкие
разоблачать полезли
начальника проделки?
И нач зубами
       Кийса
В Сотникова вгрызся.
Кийс
   под ласковость высей
докатился до точки.
Не пора ль
      этой Кийсе
пообстричь коготочки,
чтоб этот
     Кийс
умолк
   и скис.


Владимир Маяковский

Прозаседавшиеся

Чуть ночь превратится в рассвет,
вижу каждый день я:
кто в глав,
кто в ком,
кто в полит,
кто в просвет,
расходится народ в учрежденья.
Обдают дождем дела бумажные,
чуть войдешь в здание:
отобрав с полсотни —
самые важные! —
служащие расходятся на заседания.

Заявишься:
«Не могут ли аудиенцию дать?
Хожу со времени о́на». —
«Товарищ Иван Ваныч ушли заседать —
об единение Тео и Гукона».

Исколесишь сто лестниц.
Свет не мил.
Опять:
«Через час велели придти вам.
Заседают:
покупка склянки чернил
Губкооперативом».

Через час:
ни секретаря,
ни секретарши нет —
го́ло!
Все до 22-х лет
на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя на́ ночь,
на верхний этаж семиэтажного дома.
«Пришел товарищ Иван Ваныч?» —
«На заседании
А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».

Вз яренный,
на заседание
врываюсь лавиной,
дикие проклятья доро́гой изрыгая.
И вижу:
сидят людей половины.
О дьявольщина!
Где же половина другая?
«Зарезали!
Убили!»
Мечусь, оря́.
От страшной картины свихнулся разум.
И слышу
спокойнейший голосок секретаря:
«Они на двух заседаниях сразу.
В день
заседаний на двадцать
надо поспеть нам.
Поневоле приходится раздвояться.
До пояса здесь,
а остальное
там».

С волнения не уснешь.
Утро раннее.
Мечтой встречаю рассвет ранний:
«О, хотя бы
еще
одно заседание
относительно искоренения всех заседаний!»


Борис Заходер

Муравей

Сказали Волу:
— Уважаемый Вол!
Отвезите, пожалуйста,
В школу Стол.

— Ну, вот еще,
Охота была!
Найдем
Какого-нибудь
Осла!

Осел подумал:
«Зачем мне мучиться?
Ведь в школах
Ослы
Не учатся.
Поручу-ка я это дело
Барану!»

Барану — лень.
«Пожалуй, устану.
Попробую
Уговорить
Козу».

Коза говорит:
— Ну что ж, отвезу!
А сама подумала:
«Странно!
Что же я —
Глупее барана?»
И пошла к Барбосу:

— Милый Барбос!
Ты бы в школу
Стол
Не отвез?

Барбос,
Пожалуй бы,
Не отказался,
Да поблизости
Кот
Оказался.

Барбос — к нему:
— Эй ты, мышелов!
Ты что-то давно
Не возил столов!
Вот тебе стол,
Лежебока,
Вези — тут недалеко.
Отвезешь —
И в школу отдашь котят.
Котята тоже
Учиться хотят!

Кот
Пораскинул умишком
И отправился в гости
К Мышкам:
— Отвезите стол,
Мышиное племя,
Не то
Пообедаю
Вами всеми!

У Мыши,
Известно,
Кишка тонка.
Мышь
Побежала искать Паука.

Но
Паук
Был не в духе
И передал поручение
Мухе.

Муха
К Муравью полетела:
— Слушай, есть интересное дело!
Надо в школу
Доставить стол!
Учебный год
Как раз подошел,
А главное,
Ваша братия
Любит
Такие занятия!

Муравей,
Хоть ростом был невелик,
От работы
Увиливать
Не привык.
Он
Уговаривать себя не заставил
Он
Взял
И
Доставил!


Владимир Маяковский

Служака

Появились
     молодые
превоспитанные люди —
Мопров
    знаки золотые
им
  увенчивают груди.
Парт-комар
      из МКК
не подточит
      парню
         носа:
к сроку
    вписана
        строка
проф-
    и парт-
        и прочих взносов.
Честен он,
     как честен вол.
В место
    в собственное
           вросся
и не видит
     ничего
дальше
    собственного носа.
Коммунизм
      по книге сдав,
перевызубривши «измы»,
он
  покончил навсегда
с мыслями
      о коммунизме.
Что заглядывать далече?!
Циркуляр
     сиди
        и жди.
— Нам, мол,
      с вами
          думать неча,
если
   думают вожди. —
Мелких дельцев
        пару шор
он
  надел
     на глаза оба,
чтоб служилось
        хорошо,
безмятежно,
      узколобо.
День — этап
      растрат и лести,
день,
   когда
      простор подлизам, —
это
  для него
       и есть
самый
   рассоциализм.
До коммуны
      перегон
не покрыть
      на этой кляче,
как нарочно
      создан
          он
для чиновничьих делячеств.
Блещут
    знаки золотые,
гордо
   выпячены
        груди,
ходят
   тихо
     молодые
приспособленные люди.
О коряги
     якорятся
там,
  где тихая вода…
А на стенке
      декорацией
Карлы-марлы борода.

Мы томимся неизвестностью,
что нам делать
       с ихней честностью?

Комсомолец,
       живя
          в твои лета́,
октябрьским
      озоном
          дыша,
помни,
    что каждый день —
             этап,
к цели
   намеченной
         шаг.
Не наши —
     которые
         времени в зад
уперли
   лбов
      медь;
быть коммунистом —
          значит дерзать,
думать,
    хотеть,
        сметь.
У нас
   еще
     не Эдем и рай —
мещанская
      тина с цвелью.
Работая,
    мелочи соразмеряй
с огромной
      поставленной целью.


Владимир Маяковский

Во избежание умственных брожений

Во избежание умственных брожений,
стихи написав,
       об ясняю их:
стихи
   в защиту
       трудовых сбережений,
но против стяжателей,
          глупых и скупых

Иванов,
    пожалуй, слишком
экономией взволнован.
Сберегательная
        книжка
завелась у Иванова.
Иванов
    на книжку эту
собирает
    деньги
       так —
бросивши
     читать газету,
сберегает
     в день
        пятак.
Нежен
   будучи
      к невесте,
он
 в кино
    идет не вместе.
Не води
    невест и жен —
и полтинник
      сбережен.
Принимает
     друга
        сто́ймя,
чай
  пустой
     и то не даст вам.
Брата
   выгонит из дома,
зря
  не тратясь
       на хозяйство.
Даже
   бросил
       мылом мыться —
сэкономлю-де
       немножко.
И наутро
    лапкой
        рыльце
моет он,
    как моет кошка.
Но зато
    бывает рад он
приобресть
     кольцо на палец:
— Это, мол,
хотя и трата,
но,
  кольцо
      на случай спрятав,
я
 имею
    капиталец. —
Какое дело
     до стройки,
           до ломки —
росли б
    сбережений комья.
Его
  интересует
       из всей экономики
только
   своя экономия.
Дни
  звенят
     галопом конниц,
но у парня
     мысли звонче:
как бы
   это
     на червонец
набежал
    еще червончик.
Мы
  не бережливости ругатели,
клади
   на книжку
        лишки,
но помни,
    чтоб книжкой сберегательной
не заслонялись
       другие книжки.
Помни,
   что жадность
         людям
            дана
не только на гроши,
строительству
      жадность
          отдай до дна,
на жизнь
    глаза
      расширь!


Владимир Маяковский

Вызов

Горы злобы
                  аж ноги гнут.
Даже
         шея вспухает зобом.
Лезет в рот,
                  в глаза и внутрь.
Оседая,
            влезает злоба.
Весь в огне.
                Стою на Риверсайде.
Сбоку
         фордами
                     штурмуют мрака форт.
Небоскрёбы
                  локти скручивают сзади,
впереди
            американский флот.
Я смеюсь
             над их атакою тройною.
Ники Картеры
                    мою
                           недоглядели визу.
Я
   полпред стиха —
                           и я
                                 с моей страной
вашим штанишкам
                            бросаю вызов.
Если
        кроха протухла,
                              плеснится,
выбрось
             весь
                    прогнивший кус.
Посылаю к чертям свинячим
все доллары
                  всех держав.
Мне бы
         кончить жизнь
                              в штанах,
                                          в которых начал,
ничего
         за век свой
                        не стяжав.
Нам смешны
                  дозволенного зоны.
Взвод мужей,
                 остолбеней,
                                 цинизмом поражён!
Мы целуем
               — беззаконно! —
                                      над Гудзоном
ваших
         длинноногих жён.
День наш
            шумен.
                     И вечер пышен.
Шлите
         сыщиков
                     в щёлках слушать.
Пьём,
         плюя
                 на ваш прогибишен,
ежедневную
                  «Белую лошадь».
Вот и я
          стихом побрататься
прикатил и вбиваю мысли,
не боящиеся депортаций:
ни сослать их нельзя
                              и не выселить.
Мысль
         сменяют слова,
                              а слова —
                                            дела,
и глядишь,
               с небоскрёбов города,
раскачав,
            в мостовые
                           вбивают тела —
Вандерлипов,
                  Рокфеллеров,
                                      Фордов.
Но пока
           доллар
                     всех поэм родовей.
Обирая,
         лапя,
                 хапая,
выступает,
               порфирой надев Бродвей,
капитал —
               его препохабие.


Демьян Бедный

Притон

Дошёл до станового слух:
В селе Голодном — вольный дух:
У двух помещиков потрава!
И вот — с несчастною, покорною толпой
Кровавая учинена расправа.
Понёсся по селу и плач, и стон, и вой…
Знал озверевший становой,
Что отличиться — случай редок,
Так лил он кровь крестьянскую рекой.
Что ж оказалось напоследок?
Слух о потраве был пустой:
От мужиков нигде потравы никакой.
«Ах, чёрт! Дела на слабом грунте!
Не избежать плохой молвы!»
Но, не теряя головы,
Злодей строчит доклад об усмирённом бунте.
Меж тем, очнувшися от бойни, мужики
На тайном сходе у реки
Постановили: быть Афоне
За дело общее в столице ходоком,
Пред Думой хлопотать, — узнать, в каком
законе
Дозволено всё то, что ноне
Лихие вороги творят над мужиком?
Уехал наш ходок и через две недели
Привозит весть.
Не дали мужики Афоне с возу слезть,
Со всех сторон насели:
«Был в Думе?» — «Был».
«Ну, что?»
«Да то:
Судились овцы с волком…»
«Эй, не томи!.. Скорее толком
Всё говори, — кричит Егор, —
Нашёл на извергов управу?»
«Не торопись ты… Больно скор…
Мы казнены и впрямь совсем не за потраву.
Шёл в Думе крепкий спор
Про наше — слышали? — про наше изуверство!
Но всех лютей чернил нас некий старичок…
По виду так… сморчок…
А вот — поди ж, ответ держал за министерство:
«Потравы не было. Да дело не в траве:
У мужика всегда потрава в голове».
Так, дескать, господа нас малость постращали,
Чтоб мы-де знали:
Крепка ещё на нас узда!
А кровь… Так не впервой у нас её пущали…
Что, дескать, было так и будет повсегда!»
«Ай, горе наше! Ай, беда!
Ни совести в тебе, скотина, ни стыда! —
Тут с кулаками все к Афоне. —
Ты ж в Думу послан был, а ты попал куда?
Ведь ты же был, никак, балда,
В разбойничьем притоне!»


Владимир Маяковский

Ханжа

Петр Иванович Васюткин
бога
   беспокоит много —
тыщу раз,
     должно быть,
            в сутки
упомянет
     имя бога.
У святоши —
       хитрый нрав, —
черт
   в делах
       сломает ногу.
Пару
   коробов
        наврав,
перекрестится:
        «Ей-богу».
Цапнет
    взятку —
         лапа в сале.
Вас считая за осла,
на вопрос:
      «Откуда взяли?»
отвечает:
     «Бог послал».
Он
  заткнул
      от нищих уши, —
сколько ни проси, горласт,
как от мухи
      отмахнувшись,
важно скажет:
        «Бог подаст».
Вам
  всуча
     дрянцо с пыльцой,
обворовывая трест,
крестит
    пузо
       и лицо,
чист, как голубь:
        «Вот те крест».
Грабят,
    режут —
        очень мило!
Имя
   божеское
        помнящ,
он
  пройдет,
       сказав громилам:
«Мир вам, братья,
         бог на помощь!»
Вор
  крадет
      с ворами вкупе.
Поглядев
     и скрывшись вбок,
прошептал,
      глаза потупив:
«Я не вижу…
      Видит бог».
Обворовывая
       массу,
разжиревши понемногу,
подытожил
      сладким басом:
«День прожил —
        и слава богу».
Возвратясь
      домой
          с питей —
пил
  с попом пунцоворожим, —
он
  сечет
     своих детей,
чтоб держать их
        в страхе божьем.
Жене
   измочалит
         волосья и тело
и, женин
     гнев
        остудя,
бубнит елейно:
        «Семейное дело.
Бог
  нам
    судья».
На душе
    и мир
       и ясь.
Помянувши
      бога
         на ночь,
скромно
     ляжет,
         помолясь,
христианин
      Петр Иваныч.

Ублажаясь
      куличом да пасхой,
божьим словом
        нагоняя жир,
все еще
    живут,
        как у Христа за пазухой,
всероссийские
        ханжи.


Владимир Маяковский

Даешь изячную жизнь

Даже
   мерин сивый
желает
   жизни изящной
           и красивой.
Вертит
   игриво
хвостом и гривой.
Вертит всегда,
       но особо пылко —
если
   навстречу
        особа-кобылка.
Еще грациозней,
        еще капризней
стремится человечество
            к изящной жизни.
У каждого класса
         свое понятье,
особые обычаи,
        особое платье.
Рабочей рукою
       старое выжми —
посыплются фраки,
         польются фижмы.
Царь
   безмятежно
         в могилке спит…
Сбит Милюков,
       Керенский сбит…
Но в быту
     походкой рачьей
пятятся многие
        к жизни фрачьей.
Отверзаю
     поэтические уста,
чтоб описать
       такого хлюста.
Запонки и пуговицы
          и спереди и сзади.
Теряются
     и отрываются
            раз десять на́ день.
В моде
    в каждой
         так положено,
что нельзя без пуговицы,
            а без головы можно.
Чтоб было
     оправдание
           для стольких запонок,
в крахмалы
      туловище
           сплошь заляпано.
На голове
     прилизанные волоса,
посредине
     пробрита
          лысая полоса.
Ноги
   давит
      узкий хром.
В день
   обмозолишься
          и станешь хром.
На всех мизинцах
         аршинные ногти.
Обломаются —
       работу не трогайте!
Для сморкания —
         пальчики,
для виду —
     платочек.
Торчит
    из карманчика
кружевной уголочек.
Толку не добьешься,
          что ни спроси —
одни «пардоны»,
        одни «мерси».
Чтоб не было
       ям
         на хилых грудя́х,
ходит,
   в петлицу
        хризантемы вкрутя.
Изящные улыбки
        настолько то́нки,
чтоб только
      виднелись
           золотые коронки.
Коси́тся на косицы —
          стрельнуть за кем? —
и пошлость
      про ландыш
            на слюнявом языке.
А
 в очереди
      венерической клиники
читает
    усердно
        «Мощи» Калинникова.
Таким образом
        день оттрудясь,
разденет фигуру,
        не мытую отродясь.
Зевнет
    и спит,
        излюблен, испит.
От хлама
     в комнате
          тесней, чем в каюте.
И это называется:
         — Живем-с в уюте! —
Лозунг:
    — В ногах у старья не ползай! —
Готов
   ежедневно
         твердить раз сто:
изящество —
      это стопроцентная польза,
удобство одежд
        и жилья простор.


Владимир Маяковский

Мощь Британии

Британская мощь
        целиком на морях, —
цари
   в многоводном лоне.
Мечта их —
     одна:
        весь мир покоря,
бросать
    с броненосцев своих
              якоря
в моря
   кругосветных колоний.
Они
  ведут
     за войной войну,
не бросят
     за прибылью гнаться.
Орут:
  — Вперед, матросы!
           А ну,
за честь
    и свободу нации! —
Вздымаются бури,
         моря́ беля,
моряк
   постоянно на вахте.
Буржуи
    горстями
         берут прибыля
на всем —
     на грузах,
          на фрахте.
Взрываются
      мины,
         смертями смердя,
но жир у богатых
        отрос;
страховку
     берут
        на матросских смертях,
и думает
    мрачно
        матрос.
Пока
  за моря
      перевозит груз,
он думает,
     что на берегу
все те,
   кто ведет
        матросский союз,
копейку
    его
      берегут.
А на берегу
     союзный глава,
мистер
    Гевлок Вильсо́н,
хозяевам
     продал
         дела и слова
и с жиру
    толстеет, как слон.
Хозяева рады —
        свой человек,
следит
   за матросами
          круто.
И ловит
    Вильсон
        солидный чек
на сотню
    английских фунтов.
Вильсон
    к хозяевам впущен в палаты
и в спорах
     добрый и миленький.
По ихней
    просьбе
        с матросской зарплаты
спускает
    последние шиллинги.
А если
   в его махинации
           глаз
запустит
    рабочий прыткий,
он
  жмет плечами:
         — Никак нельзя-с:
промышленность
        терпит убытки. —
С себя ж
    и рубля не желает соскресть,
с тарифной
      иудиной сетки:
вождю, мол,
      надо
         и пить, и есть,
и, сами знаете,
       детки.
Матрос, отправляясь
          в далекий рейс,
к земле
    оборачивай уши,
глаза
   нацеливай
         с мачт и рей
на то,
   что творится на суше!
Пардон, Чемберлен,
         что в ваши дела
суемся
    поэмой этой!
Но мой Пегас,
       порвав удила,
матросам
     вашим
         советует:
— В обратную сторону
          руль завертя,
вернитесь
     к союзным сонмам
и дальше
     плывите,
          послав к чертям
продавшего вас
        Вильсона! —
За борт союза
       в мгновение в одно!
Исчезнет —
      и не был как будто:
его
  моментально
         потянет на дно
груз
  иудиных фунтов.


Владимир Маяковский

Хулиган (Республика наша в опасности…)

Республика наша в опасности.
              В дверь
лезет
   немыслимый зверь.
Морда матовым рыком гулка́,
лапы —
    в кулаках.
Безмозглый,
      и две ноги для ляганий,
вот — портрет хулиганий.
Матроска в полоску,
          словно леса́.
Из этих лесов
       глядят телеса.
Чтоб замаскировать рыло мандрилье,
шерсть
   аккуратно
        сбрил на рыле.
Хлопья пудры
       («Лебяжьего пуха»!),
бабочка-галстук
        от уха до уха.
Души не имеется.
        (Выдумка бар!)
В груди —
     пивной
         и водочный пар.
Обутые лодочкой
качает ноги водочкой.
Что ни шаг —
враг.
— Вдрызг фонарь,
         враги — фонари.
Мне темно,
      так никто не гори.
Враг — дверь,
       враг — дом,
враг —
   всяк,
      живущий трудом.
Враг — читальня.
        Враг — клуб.
Глупейте все,
      если я глуп! —
Ремень в ручище,
        и на нем
повисла гиря кистенем.
Взмахнет,
     и гиря вертится, —
а ну —
   попробуй встретиться!
По переулочкам — луна.
Идет одна.
     Она юна.
— Хорошенькая!
        (За́ косу.)
Обкрутимся без загсу! —
Никто не услышит,
         напрасно орет
вонючей ладонью зажатый рот.
— Не нас контрапупят —
            не наше дело!
Бежим, ребята,
       чтоб нам не влетело! —
Луна
   в испуге
       за тучу пятится
от рваной груды
        мяса и платьица.
А в ближней пивной
          веселье неистовое.
Парень
    пиво глушит
          и посвистывает.
Поймали парня.
        Парня — в суд.
У защиты
     словесный зуд:
— Конечно,
     от парня
         уйма вреда,
но кто виноват?
        — Среда.
В нем
   силу сдерживать
           нет моготы.
Он — русский.
       Он —
          богатырь!
— Добрыня Никитич!
          Будьте добры,
не трогайте этих Добрынь! —
Бантиком
     губки
        сложил подсудимый.
Прислушивается
        к речи зудимой.
Сидит
   смирней и краше,
чем сахарный барашек.
И припаяет судья
        (сердобольно)
«4 месяца».
      Довольно!
Разве
   зверю,
      который взбесится,
дают
   на поправку
         4 месяца?
Деревню — на сход!
          Собери
              и при ней
словами прожги парней!
Гуди,
  и чтоб каждый завод гудел
об этой
    последней беде.
А кто
   словам не умилится,
тому
   агитатор —
        шашка милиции.
Решимость
      и дисциплина,
             пружинь
тело рабочих дружин!
Чтоб, если
     возьмешь за воротник,
хулиган раскис и сник.
Когда
   у больного
        рука гниет —
не надо жалеть ее.
Пора
   топором закона
           отсечь
гнилые
    дела и речь!


Владимир Маяковский

Тресты

В Москве
редкое место —
без вывески того или иного треста.
Сто очков любому вперед дадут —
у кого семейное счастье худо.
Тресты живут в любви,
в ладу
и супружески строятся друг против друга.
Говорят:
меж трестами неурядицы. —
Ложь!
Треста
с трестом
водой не разольешь.
На одной улице в Москве
есть
(а может нет)
такое место:
стоит себе тихо «хвостотрест»,
а напротив —
вывеска «копытотреста».
Меж трестами
через улицу,
в служении лют,
весь день суетится чиновный люд.
Я теперь хозяйством обзавожусь немножко.
(Купил уже вилки и ложки.)
Только вот что:
беспокоит всякая крошка.
После обеда
на клеенке —
сплошные крошки.
Решил купить,
так или ина̀че,
для смахивания крошек
хвост телячий.
Я не спекулянт —
из поэтического теста.
С достоинством влазю в дверь «хвостотреста».
Народищу — уйма.
Просто неописуемо.
Стоят и сидят
толпами и гущами.
Хлопают и хлопают дверные створки.
Коридор —
до того забит торгующими,
что его
не прочистишь цистерной касторки.
Отчаявшись пробиться без указующих фраз,
спрашиваю:
— Где здесь на хвосты ордера? —
У вопрошаемого
удивление на морде.
— Хотите, — говорит, — на копыто ордер? —
Я к другому —
невозмутимо, как день вешний:
— Где здесь хвостики?
— Извините, — говорит, — я не здешний. —
Подхожу к третьему
(интеллигентный быдто) —
а он и не слушает:
— Угодно-с копыто?
— Да ну вас с вашими копытами к маме,
подать мне сюда заведующего хвостами! —
Врываюсь в канцелярию:
пусто, как в пустыне,
только чей-то чай на столике стынет.
Под вывеской —
«без доклада не лезьте»
читаю:
«Заведующий принимает в «копытотресте». —
Взбесился.
Выбежал.
Во весь рот
гаркнул:
— Где из «хвостотреста» народ? —
Сразу завопило человек двести:
— Не знает.
Бедненький!
Они посредничают в «копытотресте»,
а мы в «хвостотресте»,
по копыту посредники.
Если вам по хвостам —
идите туда:
они там.
Перейдите напротив
— тут мелко —
спросите заведующего
и готово — сделка.
Хвост через улицу перепрут рысью
только 100 процентов с хвоста —
за комиссию. —
Я
способ прекрасный для борьбы им выискал:
как-нибудь
в единый мах —
с треста на трест перевесить вывески,
и готово:
все на своих местах.
А чтоб те или иные мошенники
с треста на трест не перелетали птичкой,
посредников на цепочки,
к цепочке ошейники,
а на ошейнике —
фамилия
и трестова кличка.


Владимир Маяковский

Про Феклу, Акулину, корову и бога

Нежная вещь — корова.
Корову
          не оставишь без пищи и крова.
Что человек —
жить норовит меж ласк
                                   и нег.
Заботилась о корове Фекла,
ходит вокруг да около.
Но корова —
                   чахнет раз от разу.
То ли
        дрянь какая поедена и попита,
то ли
        от других переняла заразу,
то ли промочила в снегу копыта, —
только тает корова,
                             свеча словно.
От хворобы
                 никакая тварь не застрахована.
Не касается корова
                             ни жратвы,
                                              ни пойла —
чихает на всё стойло.

Известно бабе —
                       в таком горе
коровий заступник —
                               святой Егорий.
Лезет баба на печку,
трет образа, увешанные паутинами,
поставила Егорию в аршин свечку —
и пошла…
             только задом трясет по-утиному!
Отбивает поклоны.
                            Хлоп да хлоп!
Шишек десять набила на лоб.
Умудрилась даже расквасить нос.
Всю руку открестила —
                                  будто в сенокос.
За сутками сутки
молилась баба,
                       не отдохнув ни минутки.
На четвертый день
(не помогли корове боги!)
отощала баба —
                       совсем тень.
А корова
             околела, задрав ноги.
А за Фекловой хатой
                               — пройдя малость —
жила Акулина
                    и жизнью наслаждалась.
Акулина дело понимала лихо.
Аж ее прозвали
                       — «Тетя-большевиха».
Молиться —
                  не дело Акулинье:
у Акулины
               другая линия.
Чуть у Акулины времени лишки,
садится Акулина за красные книжки.
А в книгах
               речь
про то,
          как корову надо беречь.
Заболеет —
                  времени не трать даром —
беги скорей за ветеринаром.
Глядишь —
                на третий
                               аль на пятый день
корова,
           улыбаясь,
                           выходит за плетень,
да еще такая молочная —
хоть ставь под вымя трубы водосточные.
Крестьяне,
               поймите мой стих простенький
да от него
               к сердцу
                            проведите мостики.
Поймите! —
                 во всякой болезни
доктора̀
           любого Егория полезней.
Болезням коровьим —
                                 не помощь бог.
Лучше
         в зубы возьми ног пару
да бросайся
                   со всех ног —
к ветеринару.


Владимир Маяковский

Маяковская галерея

Пуанкаре
    Мусье!
       Нам
         ваш
необходим портрет.
          На фотографиях
ни капли сходства нет.
Мусье!
   Вас
     разница в деталях
              да не вгоняет
                    в грусть.
Позируйте!
     Дела?
        Рисую наизусть.
По политике глядя,
Пуанкаре
     такой дядя. —
Фигура
    редкостнейшая в мире —
поперек
    себя шире.
Пузо —
   ест до́сыта.
Лысый.
Небольшого роста —
чуть
  больше
      хорошей крысы.
Кожа
   со щек
       свисает,
           как у бульдога.
Бороды нет,
      бородавок много.
Зубы редкие —
       всего два,
но такие,
    что под губой
           умещаются едва.
Физиономия красная,
           пальцы — тоже:
никак
   после войны
         отмыть не может.
Кровью
    двадцати миллионов
              и пальцы краснеют,
                        и на
волосенках,
      и на фрачной коре.
Если совесть есть —
          из одного пятна
крови
   совесть Пуанкаре.
С утра
   дела подают ему;
пересматривает бумажки,
             кровавит папки.
Потом
   отдыхает:
        ловит мух
и отрывает
      у мух
         лапки.
Пообрывав
      лапки и ножки,
едет заседать
       в Лигу наций.
Вернется —
      паклю
          к хвосту кошки
привяжет,
     зажжет
         и пустит гоняться.
Глядит
    и начинает млеть.
В голове
     мечты растут:
о, если бы
     всей земле
паклю
    привязать
         к хвосту?!
Затем —
    обедает,
        как все люди,
лишь жаркое
       живьем подают на блюде.
Нравится:
     пища пищит!
Ворочает вилкой
        с медленной ленью:
крови вид
     разжигает аппетит
и способствует пищеваренью.
За обедом
     любит
        полакать
молока.
Лакает бидонами, —
          бидоны те
сами
   в рот текут.
Молоко
    берется
        от рурских детей;
молочница —
      генерал Дегут.
Пищеварению в лад
переваривая пищу,
любит
   гулять
по дороге к кладбищу.
Если похороны —
         идет сзади,
тихо похихикивает,
         на гроб глядя.
Разулыбавшись так,
Пуанкаре
     любит
        попасть
            под кодак.
Утром
   слушает,
       от восторга горя, —
газетчик
    Парижем
         заливается
              в мили:
— «Юманите»!
       Пуанкаря
последний портрет —
          хохочет
              на могиле! —
От Парижа
     по самый Рур —
смех
   да чавк.
Балагур!
Весельчак!
Пуанкаре
     и искусством заниматься тщится.
Пуанкаре
     любит
        антикварные вещицы.
Вечером
     дает эстетике волю:
орамив золотом,
        глазками ворьими
любуется
     траченными молью
Версальским
       и прочими догово́рами.
К ночи
   ищет развлечений потише.
За день
    уморен
        делами тяжкими,
ловит
   по очереди
        своих детишек
и, хохоча
    от удовольствия,
            сечет подтяжками.
Похлестывая дочку,
          приговаривает
                 меж ржаний:
— Эх,
   быть бы тебе
         Германией,
               а не Жанной! —
Ночь.
   Не подчиняясь
          обычной рутине —
не ему
   за подушки,
         за одеяла браться, —
Пуанкаре
     соткет
        и спит
           в паутине
репараций.
Веселенький персонаж
держит
    в ручках
        мир
          наш.
Примечание.

Мусье,
   не правда ли,
          похож до нити?!
Нет?
   Извините!
Сами виноваты:
        вы же
не представились
         мне
           в мою бытность
                   в Париже.


Владимир Маяковский

Фабрика бюрократов

Его прислали
       для проведенья режима.
Средних способностей.
           Средних лет.
В мыслях — планы.
         В сердце — решимость.
В кармане — перо
         и партбилет.
Ходит,
   распоряжается энергичным жестом.
Видно —
    занимается новая эра!
Сам совался в каждое место,
всех переглядел —
         от зава до курьера.
Внимательный
      к самым мельчайшим крохам,
вздувает
     сердечный пыл…
Но бьются
     слова,
        как об стену горохом,
об —
  канцелярские лбы.
А что канцелярии?
        Внимает мошенница!
Горите
   хоть солнца ярче, —
она
  уложит
      весь пыл в отношеньица,
в анкетку
     и в циркулярчик.
Бумажку
    встречать
         с отвращением нужно.
А лишь
   увлечешься ею, —
то через день
       голова заталмужена
в бумажную ахинею.
Перепишут всё
     и, канителью исходящей нитясь,
на доклады
      с папками идут:
— Подпишитесь тут!
        Да тут вот подмахнитесь!..
И вот тут, пожалуйста!..
           И тут!..
              И тут!.. —
Пыл
  в чернила уплыл
          без следа.
Пред
  в бумагу
      всосался, как клещ…
Среда —
это
  паршивая вещь!
Глядел,
   лицом
      белее мела,
сквозь канцелярский мрак.
Катился пот,
      перо скрипело,
рука свелась
      и вновь корпела, —
но без конца
      громадой белой
росла
   гора бумаг.
Что угодно
     подписью подляпает,
и не разберясь:
       куда,
         зачем,
            кого?
Собственную
      тетушку
          назначит римским папою.
Сам себе
    подпишет
        смертный пригово̀р.
Совести
    партийной
         слабенькие писки
заглушает
     с днями
         исходящий груз.
Раскусил чиновник
         пафос переписки,
облизнулся,
      в елся
         и — вошел во вкус.
Где решимость?
       планы?
          и молодчество?
Собирает канцелярию,
           загривок мыля ей.
— Разузнать
      немедля
          имя-отчество!
Как
  такому
     посылать конверт
            с одной фамилией?! —
И опять
    несется
        мелким лайцем:
— Это так-то службу мы несем?!
Написали просто
        «прилагается»
и забыли написать
         «при сем»! —
В течение дня
страну наводня
потопом
    ненужной бумажности,
в машину
     живот
уложит —
     и вот
на дачу
    стремится в важности.
Пользы от него,
        что молока от черта,
что от пшенной каши —
           золотой руды.
Лишь растут
      подвалами
           отчеты,
вознося
    чернильные пуды.
Рой чиновников
        с недели на́ день
аннулирует
     октябрьский гром и лом,
и у многих
     даже
        проступают сзади
пуговицы
    дофевральские
           с орлом.
Поэт
  всегда
     и добр и галантен,
делиться выводом рад.
Во-первых:
     из каждого
          при известном таланте
может получиться
         бюрократ.
Вывод второй
       (из фельетонной водицы
вытекал не раз
       и не сто):
коммунист не птица,
         и незачем обзаводиться
ему
  бумажным хвостом.
Третий:
    поднять бы его за загривок
от бумажек,
      разостланных низом,
чтоб бумажки,
       подписанные
             прямо и криво,
не заслоняли
       ему
         коммунизм.


Владимир Маяковский

Ответ на «Мечту»

1.
Мечта

Мороз повел суровым глазом,
с таким морозом быть греху, —
мое пальто подбито газом,
мое пальто не на меху.

Пускай, как тряпки, полы реют
и ноги пляшут тра-та-ты…
Одни мечты мне сердце греют —
такие знойные мечты!

Мороз. Врачом я скоро буду,
уж чую в воздухе банкет.
Я скоро-скоро позабуду
пору стипендий и анкет.

Нужды не будет и помину,
тогда пойдет совсем не то.
Уж скоро-скоро я покину
тебя, дырявое пальто!

Одену шубу подороже,
одену шляпу набекрень,
и в первый раз без всякой дрожи
я выйду в первый зимний день.

Затем — семейная картина.
Вернусь я вечером домой,
и будем греться у камина
вдвоем с молоденькой женой.

Я буду пользовать бесплатно
иль за гроши крестьянский люд.
Обедать буду аккуратно —
обед из трех приличных блюд.

А там… пойдут, как надо, детки.
Глядишь — я главврачом зовусь.
Окончат детки семилетку,
потом поступят детки в вуз.

Вузовец
2.
Ответ

Что ж!
   Напишу и я про то же.
Я
 все мечтательное чту.
Мне хочется
      слегка продолжить
поэта-вузовца «мечту».

Вузовец вырос.
       Уже главврачом.
Живет, как в раю,
        не тужа ни о чем.
Супружницы ласки
        роскошны и пылки.
Бифштексы к обеду —
          каждому фунт.
На каждого —
      пива по две бутылки.
У каждого —
      пышная шуба в шкафу.
И дети,
   придя
      из различнейших школ,
играют,
    к папаше воссев на брюшко…
Рабочий не сыт.
       Крестьянин мрачен.
Полураздетая мерзнет страна.
Но светятся
     счастьем
         глазки главврачьи:
— Я сыт,
    и дело мое —
          сторона. —
И вдруг
    начинают приказы взывать:
«Ничем
    от войны
        не могли схорониться.
Спешите
    себя
      мобилизовать,
враги обступают Советов границы».
Главврач прочитал
         и солидную ногу
направил обратно
         домой,
             в берлогу.
— Авось
    они
      без меня отобьются.
Я —
  обыватель
        и жажду уютца. —
А белые прут.
       Чего им лениться?!
И взяли за ворот
        поэта больницы.
Товарищ главврач,
        на мечтательность плюньте!
Пух
  из перин
      выпускают ножницы.
Жену
  твою
    усастый унтер
за ко́сы
    к себе
       волочит в наложницы.
Лежит
   плашмя
       на пороге дочка.
Платок —
    и кровь краснее платочка.
А где сынишка?
        Высшую меру
суд
  полевой
       присудил пионеру.
Пошел
   главврач
       в лоскутном наряде
с папертей
     с ихних
         просить христа-ради.
Такой
   уют
     поджидает тех,
кто, бросив
     бороться
         за общее
             лучше,
себе самому
      для своих утех
мечтает
    создать
        канарейный уютчик.
Вопрос
    о личном счастье
             не прост.
Когда
   на республику
          лезут громилы,
личное счастье —
        это
          рост
республики нашей
         богатства и силы.
Сегодня
    мир
      живет на вулкане.
На что ж
    мечты об уюте дали́сь?!
Устроимся все,
       если в прошлое канет
проклятое слово
        «капитализм».


Антиох Кантемир

Сатира 1

Уме недозрелый, плод недолгой науки!
Покойся, не понуждай к перу мои руки:
Не писав летящи дни века проводити
Можно, и славу достать, хоть творцом не слыти.
Ведут к ней нетрудные в наш век пути многи,
На которых смелые не запнутся ноги;
Всех неприятнее тот, что босы проклали
Девять сестр. Многи на нем силу потеряли,
Не дошед; нужно на нем потеть и томиться,
И в тех трудах всяк тебя как мору чужится,
Смеется, гнушается. Кто над столом гнется,
Пяля на книгу глаза, больших не добьется
Палат, ни расцвеченна марморами саду;
Овцу не прибавит он к отцовскому стаду.

Правда, в нашем молодом монархе надежда
Всходит музам немала; со стыдом невежда
Бежит его. Аполлин славы в нем защиту
Своей не слабу почул, чтяща свою свиту
Видел его самого, и во всем обильно
Тщится множить жителей парнасских он сильно.
Но та беда: многие в царе похваляют
За страх то, что в подданном дерзко осуждают.

«Расколы и ереси науки суть дети;
Больше врет, кому далось больше разумети;
Приходит в безбожие, кто над книгой тает, —
Критон с четками в руках ворчит и вздыхает,
И просит, свята душа, с горькими слезами
Смотреть, сколь семя наук вредно между нами:
Дети наши, что пред тем, тихи и покорны,
Праотческим шли следом к божией проворны
Службе, с страхом слушая, что сами не знали,
Теперь, к церкви соблазну, библию честь стали;
Толкуют, всему хотят знать повод, причину,
Мало веры подая священному чину;
Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу,
Не прибьешь их палкою к соленому мясу;
Уже свечек не кладут, постных дней не знают;
Мирскую в церковных власть руках лишну чают,
Шепча, что тем, что мирской жизни уж отстали,
Поместья и вотчины весьма не пристали».

Силван другую вину наукам находит.
«Учение, — говорит, — нам голод наводит;
Живали мы преж сего, не зная латыне,
Гораздо обильнее, чем мы живем ныне;
Гораздо в невежестве больше хлеба жали;
Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли.
Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину,
Ни связи, — должно ль о том тужить дворянину?
Довод, порядок в словах — подлых то есть дело,
Знатным полно подтверждать иль отрицать смело.
С ума сошел, кто души силу и пределы
Испытает; кто в поту томится дни целы,
Чтоб строй мира и вещей выведать премену
Иль причину, — глупо он лепит горох в стену.
Прирастет ли мне с того день к жизни, иль в ящик
Хотя грош? могу ль чрез то узнать, что приказчик,
Что дворецкий крадет в год? как прибавить воду
В мой пруд? как бочек число с винного заводу?
Не умнее, кто глаза, полон беспокойства,
Коптит, печась при огне, чтоб вызнать руд свойства,
Ведь не теперь мы твердим, что буки, что веди —
Можно знать различие злата, сребра, меди.
Трав, болезней знание — голы все то враки;
Глава ль болит — тому врач ищет в руке знаки;
Всему в нас виновна кровь, буде ему веру
Дать хочешь. Слабеем ли — кровь тихо чрезмеру
Течет; если спешно — жар в теле; ответ смело
Дает, хотя внутрь никто видел живо тело.
А пока в баснях таких время он проводит,
Лучший сок из нашего мешка в его входит.
К чему звезд течение числить, и ни к делу,
Ни кстати за одним ночь пятном не слать целу,
За любопытством одним лишиться покою,
Ища, солнце ль движется, или мы с землею?
В часовнике можно честь на всякий день года
Число месяца и час солнечного всхода.
Землю в четверти делить без Евклида смыслим,
Сколько копеек в рубле — без алгебры счислим».
Силван одно знание слично людям хвалит:
Что учит множить доход и расходы малит;
Трудиться в том, с чего вдруг карман не толстеет,
Гражданству вредным весьма безумством звать смеет.

Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает:
«Наука содружество людей разрушает;
Люди мы к сообществу божия тварь стали,
Не в нашу пользу одну смысла дар прияли.
Что же пользы иному, когда я запруся
В чулан, для мертвых друзей — живущих лишуся,
Когда все содружество, вся моя ватага
Будет чернило, перо, песок да бумага?
В веселье, в пирах мы жизнь должны провождати:
И так она недолга — на что коротати,
Крушиться над книгою и повреждать очи?
Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?
Вино — дар божественный, много в нем провору:
Дружит людей, подает повод к разговору,
Веселит, все тяжкие мысли отымает,
Скудость знает облегчать, слабых ободряет,
Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит,
Любовник легче вином в цель свою доходит.
Когда по небу сохой бразды водить станут,
А с поверхности земли звезды уж проглянут,
Когда будут течь к ключам своим быстры реки
И возвратятся назад минувшие веки,
Когда в пост чернец одну есть станет вязигу, —
Тогда, оставя стакан, примуся за книгу».

Медор тужит, что чресчур бумаги исходит
На письмо, на печать книг, а ему приходит,
Что не в чем уж завертеть завитые кудри;
Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры;
Пред Егором двух денег Виргилий не стоит;
Рексу — не Цицерону похвала достоит.
Вот часть речей, что на всяк день звенят мне в уши;
Вот для чего я, уме, немее быть клуши
Советую. Когда нет пользы, ободряет
К трудам хвала, — без того сердце унывает.
Сколько ж больше вместо хвал да хулы терпети!
Трудней то, неж пьянице вина не имети,
Нежли не славить попу святую неделю,

Нежли купцу пиво пить не в три пуда хмелю.
Знаю, что можешь, уме, смело мне представить,
Что трудно злонравному добродетель славить,
Что щеголь, скупец, ханжа и таким подобны
Науку должны хулить, — да речи их злобны
Умным людям не устав, плюнуть на них можно;
Изряден, хвален твой суд; так бы то быть должно,
Да в наш век злобных слова умными владеют.
А к тому ж не только тех науки имеют
Недрузей, которых я, краткости радея,
Исчел иль, правду сказать, мог исчесть смелея.
Полно ль того? Райских врат ключари святые,
И им же Фемис вески вверила златые,
Мало любят, чуть не все, истинну украсу.

Епископом хочешь быть — уберися в рясу,
Сверх той тело с гордостью риза полосата
Пусть прикроет; повесь цепь на шею от злата,
Клобуком покрой главу, брюхо — бородою,
Клюку пышно повели — везти пред тобою;
В карете раздувшися, когда сердце с гневу
Трещит, всех благословлять нудь праву и леву.
Должен архипастырем всяк тя в сих познати
Знаках, благоговейно отцом называти.
Что в науке? что с нее пользы церкви будет?
Иной, пиша проповедь, выпись позабудет,
От чего доходам вред; а в них церкви права
Лучшие основаны, и вся церкви слава.

Хочешь ли судьею стать — вздень перук с узлами,
Брани того, кто просит с пустыми руками,
Твердо сердце бедных пусть слезы презирает,
Спи на стуле, когда дьяк выписку читает.
Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы,
Иль естественный закон, иль народны нравы —
Плюнь ему в рожу, скажи, что врет околёсну,
Налагая на судей ту тягость несносну,
Что подьячим должно лезть на бумажны горы,
А судье довольно знать крепить приговоры.

К нам не дошло время то, в коем председала
Над всем мудрость и венцы одна разделяла,
Будучи способ одна к высшему восходу.
Златой век до нашего не дотянул роду;
Гордость, леность, богатство — мудрость одолело,
Науку невежество местом уж посело,
Под митрой гордится то, в шитом платье ходит,
Судит за красным сукном, смело полки водит.
Наука ободрана, в лоскутах обшита,
Изо всех почти домов с ругательством сбита;
Знаться с нею не хотят, бегут ея дружбы,
Как, страдавши на море, корабельной службы.
Все кричат: «Никакой плод не видим с науки,
Ученых хоть голова полна — пусты руки».

Коли кто карты мешать, разных вин вкус знает,
Танцует, на дудочке песни три играет,
Смыслит искусно прибрать в своем платье цветы,
Тому уж и в самые молодые леты
Всякая высша степень — мзда уж невелика,
Семи мудрецов себя достойным мнит лика.
«Нет правды в людях, — кричит безмозглый церковник, —
Еще не епископ я, а знаю часовник,
Псалтырь и послания бегло честь умею,
В Златоусте не запнусь, хоть не разумею».
Воин ропщет, что своим полком не владеет,
Когда уж имя свое подписать умеет.
Писец тужит, за сукном что не сидит красным,
Смысля дело набело списать письмом ясным.
Обидно себе быть, мнит, в незнати старети,
Кому в роде семь бояр случилось имети
И две тысячи дворов за собой считает,
Хотя в прочем ни читать, ни писать не знает.

Таковы слыша слова и примеры видя,
Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя.
Бесстрашно того житье, хоть и тяжко мнится,
Кто в тихом своем углу молчалив таится;
Коли что дала ти знать мудрость всеблагая,
Весели тайно себя, в себе рассуждая
Пользу наук; не ищи, из ясняя тую,
Вместо похвал, что ты ждешь, достать хулу злую.