Потерпите, если отзвук,
Невеселый и больной,
Старой скорби в новых песнях
Внятно слышится порой.
Дайте срок! Былых страданий
Эхо грустное замрет,
И весна мелодий в сердце
Исцеленном зацветет.
В недвижности, в безгласной летаргии
Прибрежных скал, молчащих над водой, —
Молчащих век, века, еще, другие,
Молчащих в безглагольной летаргии, —
Есть смысл — какой? — не уловить мечтой,
Но только вечный, благостный, святой,
Сильней, чем все напевности морские.
Бескрылый дух, землею полоненный,
Себя забывший и забытый бог…
Один лишь сон — и снова, окрыленный,
Ты мчишься ввысь от суетных тревог.
Неясный луч знакомого блистанья,
Чуть слышный отзвук песни неземной, —
И прежний мир в немеркнущем сиянье
Встает опять пред чуткою душой.
Мы — несколько маленьких раковин близ кипенья бессмертных морей.
Мы — несколько пенных узорностей, летим все скорей и скорей.
Мы — белые тучки чуть видные бахрома разорвавшихся гроз.
Мы таем, блистаем, и падаем слезами на мертвый утес.
Мы стебли былинок что выросли на разбитой стене крепостной.
Весною своею цепляемся за осень мечты неземной.
Мы думаем будто мы думаем нами думают вихри миров.
Мы отзвуки тысячных отзвуков от звука нездешних громов.
Мы думаем будто мы ведаем Воскресенья зиждительный свет.
Мы, бедные бледные отсветы оттуда где места нам нет.
Девочка далекая,
Спи, мечта моя!
Песня одинокая
Над тобой — как я.
Песня колыбельная,
Сложенная мной,
Странно-нераздельная
С чуткой тишиной.
Это отзвук тающий
Прежних, страстных слов,
Средь гор глухих я встретил пастуха,
Трубившего в альпийский длинный рог.
Приятно песнь его лилась; но, зычный,
Был лишь орудьем рог, дабы в горах
Пленительное эхо пробуждать.
И всякий раз, когда пережидал
Его пастух, извлекши мало звуков,
Оно носилось меж теснин таким
Неизреченно-сладостным созвучьем,
Что мнилося: незримый духов хор,
Уж ты, Солнце, Солнце красно,
Ты с полуночи взойди,
Чтоб очам не ждать напрасно,
Кто там, что там впереди.
Чтоб покойникам в могиле
Не во тьме глухой сидеть.
Чтобы с глаз они сложили
Закрывающую медь.
Уж ты, Месяц, Месяц ясный,
Глянь, и с вечера взойди,
Ты — как отзвук забытого гимна
В моей черной и дикой судьбе.
О, Кармен, мне печально и дивно,
Что приснился мне сон о тебе.
Вешний трепет, и лепет, и шелест,
Непробудные, дикие сны,
И твоя одичалая прелесть —
Как гитара, как бубен весны!
И проходишь ты в думах и грезах,
Как царица блаженных времен,
Мы—несколько маленьких раковин близь кипенья безсмертных морей.
Мы—несколько пенных узорностей, летим все скорей и скорей.
Мы—белыя тучки, чуть видныя, бахрома разорвавшихся гроз.
Мы таем, блистаем, и падаем слезами на мертвый утес.
Мы—стебли былинок, что выросли на разбитой стене крепостной.
Весною своею цепляемся за осень мечты неземной.
Мы думаем, будто мы думаем, нами думают вихри миров.
В большом полукружии горных пород,
Где, темные ноги разув,
В лазурную чашу сияющих вод
Спускается сонный Гурзуф,
Где скалы, вступая в зеркальный затон,
Стоят по колено в воде,
Где море поет, подперев небосклон,
И зеркалом служит звезде, —
Лишь здесь я познал превосходство морей
Над нашею тесной землей,
Мысли священные, жальте
Жалами медленных ос!
В этой толпе неисчетной,
Здесь, на вечернем асфальте,
Дух мой упорный возрос.
В этой толпе неисчетной
Что я? — лишь отзвук других.
Чуткое сердце трепещет:
Стон вековой, безотчетный
В нем превращается в стих.
Только захоти —
Приду к тебе,
Отдыхом в пути
Приду к тебе.
К тебе зарей приду,
Живой водой приду.
Захочешь ты весны —
И я весной приду к тебе.
Приду к тебе я
Ужь ты, Солнце, Солнце красно,
Ты с полуночи взойди,
Чтоб очам не ждать напрасно,
Кто там, что там впереди.
Чтоб покойникам в могиле
Не во тьме глухой сидеть.
Чтобы с глаз они сложили
Закрывающую медь.
Ужь ты, Месяц, Месяц ясный,
Мысли священныя, жальте
Жалами медленных ос!
В этой толпе неисчетной,
Здесь, на вечернем асфальте,
Дух мой упорный возрос.
В этой толпе неисчетной
Что я? — лишь отзвук других.
Чуткое сердце трепещет:
Стон вековой, безотчетный