А потом поили медом,
А потом поили брагой,
Чтоб потом, на месте лобном,
На коленках признавалась
В несодеянных злодействах! Опостылели мне вина,
Опостылели мне яства.
От великого богатства
Заступи, заступник — заступ! 18 августа 1918
Дети солнечно-рыжего меда
И коричнево-красной земли —
Мы сквозь плоть в темноте проросли,
И огню наша сродна природа.
В звездном улье века и века
Мы, как пчелы у чресл Афродиты,
Вьемся, солнечной пылью повиты,
Над огнем золотого цветка.
Там, где мед — там и жало.
Там, где смерть — там и смелость.
Как встречалось — не знала,
А уж так: встрелось — спелось.В поле дуб великий, —
Разом рухнул главою!
Так, без женского крика
И без бабьего вою —Разлучаюсь с тобою:
Разлучаюсь с собою,
Разлучаюсь с судьбою.
Ты хочешь меду, сын? — так жала не страшись;
Венца победы? — смело к бою!
Ты перлов жаждешь? — так спустись
На дно, где крокодил зияет под водою.
Не бойся! Бог решит. Лишь смелым он отец,
Лишь смелым перлы, мед иль гибель… иль венец.
Алексею Толстому
Дети солнечно-рыжего меда
И коричнево-красной земли —
Мы сквозь плоть в темноте проросли,
И огню наша сродна природа.
В звездном улье века и века
Мы, как пчелы у чресл Афродиты,
Вьемся, солнечной пылью повиты,
Над огнем золотого цветка.
Сахарное облако
плывет себе, плывет.
У меня есть яблоко
и вкусный рыжий мед.
Сижу себе на травушке,
ужасно мило тут.
Ползают муравушки,
соломинки несут.
Покусываю яблоки,
посасываю мед.
Когда на розу взглянешь,
Себя к ней примени;
Пчелу на ней застанешь,
О мне воспомяни:
Она не жалит розы,
Лишь сладкий мед сосет;
К чему ж твой стон и слезы?
И я б сосал лишь мед.
Немного меда, перца и вервены
И темный вкус от рук твоих во рту.
Свиваются поднявшиеся стены.
Над нами европейцы ходят и поют.
Но вот они среди долин Урала,
Они лежат в цепях и слышат треск домов
Средь площадей, средь улиц одичалых,
Средь опрокинутых арийских берегов.
Как уста, заря багряная горит:
Тайна нежная безмолвьем говорит.
Слышишь слова золотого вещий мед? —
Солнце в огненном безмолвии встает! Дан устам твоим зари румяный цвет,
Чтоб уста твои родили слово — свет.
Их завесой заревою затвори:
Только золотом и медом говори.
Привольем пахнет дикий мед,
Пыль — солнечным лучом,
Фиалкою — девичий рот,
А золото — ничем.
Водою пахнет резеда,
И яблоком — любовь.
Но мы узнали навсегда,
Что кровью пахнет только кровь…
И напрасно наместник Рима
И вижу день и даже вижу взор,
которым я недвижно и в упор
гляжу на все, на что гляжу сейчас,
что ныне — явь, а будет — память глаз,
на все, что я хвалил и проклинал,
пока любил и слезы проливал.
Покуда августовская листва
горит в огне сентябрьского костра,
я отвергаю этот мед иль яд,
для всех неотвратимый, говорят,
Вадиму БаянуГостей любезно принимающий
В своей беззлобной стороне,
Сиренью мед благоухающий
Вы предложили к чаю мне.
О! вместе с медом просирененным
Вы предложили мне… весну! —
И Таню, смуженную Греминым,
Я вновь свободой оплесну.
И птицу, скрыленную клеткою,
Пущу я в воздух, хохоча,
Красный, желтый, голубой,
Троичность цветов,
Краски выдумки живой,
Явность трех основ.
Кислород, и углерод
Странные слова,
Но и их поэт возьмет,
В них душа жива.
Кислород, и углерод,
Водород — слова,
Вчера представлял я собою роскошный сосуд,
А нынче сосут мое сердце, пиявки сосут.В сосуде моем вместо сельтерской — яд,
Разрушен желудок, суставы скрипят… Тот скрип нам известен под именем Страсть!
К хорошеньким мышцам твоим разреши мне припасть.Быть может, желудок поэта опять расцветет,
Быть может, в сосуде появится мед.Но мышцы своей мне красотка, увы, не дает, —
И снова в сосуде отсутствует мед.И снова я весь погружаюсь во мрак…
Один лишь мерцает желудок-пошляк.
Не боюсь, что даль затмилась,
Что река пошла мелеть,
А боюсь на свадьбе милой
С пива-меду захмелеть.
Я старинный мед растрачу,
Заслоню лицо рукой.
Захмелею и заплачу.
Гости спросят:
«Кто такой?
Ты ли каждому и многим
Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.
Не отвязать неприкрепленной лодки,
Не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха.
Нам остаются только поцелуи,
Мохнатые, как маленькие пчелы,
Человек на Земле
Как трава растет.
Зачинаясь во мгле,
Утра ясного ждет.
За селом возрастет,
И цветком расцветет,
А в селе —
Воск и мед.
Почему же светла
Мне нравились веселыя качели,
Пчела, с цветка летящая к цветкам,
Весенний смех и пляс и шум и гам,
Хмель Солнца и созвездий в юном теле.
Но чащи, золотея, поредели.
Мне нравится молчащий гулко храм,
А в музыке, бегущей по струнам,
Глубокие тона виолончели.
Мне нравились веселые качели,
Пчела, с цветка летящая к цветкам,
Весенний смех и пляс и шум и гам,
Хмель Солнца и созвездий в юном теле.
Но чащи, золотея, поредели.
Мне нравится молчащий гулко храм,
А в музыке, бегущей по струнам,
Глубокие тона виолончели.
Под старым дубом я сидел.
Кругом тепло, светло.
А старый дуб гудел и пел.
Я заглянул в дупло.
Там был пчелиный дикий рой.
Они жужжат, поют
Красавец леса вековой
Минутный дал приют.
Не также ль мы жужжим, поем
В пещерах мировых?
И было странно ее письмо:
Все эти пальмовые угли
И шарф с причудливой тесьмой,
И завывающие джунгли.
И дикий капал с деревьев мед,
И медвежата к меду никли.
Пожалуй, лучше других поймет.
Особенности эти Киплинг.
Да, был болезнен посланья тон:
И фраза о безумном персе,
Летницы, праздник Зеленой Недели.
Идите, идите, стада,
В простор изумруда, под звуки свирели,
Такими веселыми будьте всегда.
Мы хлебом и медом стада угощаем,
Венчаем нарядными лентами их,
Цветами, что грезят Апрелем и Маем,
Зелеными ветками их украшаем,
Велесу свирельный слагаем мы стих.
Ливни веселые в Небе созрели,
Твой саван сияет, Египет,
Ты в белыя ткани одет.
Мед жизни не весь еще выпит,
Есть в Солнце и взрывность и свет.
Еще в еженощныя пляски
Созвездья уводят себя.
И мир до предельной развязки
Пребудет, безсмертье любя.
Твой саван сияет, Египет,
Ты в белые ткани одет.
Мед жизни не весь еще выпит,
Есть в Солнце и взрывность и свет.
Еще в еженощные пляски
Созвездья уводят себя.
И мир до предельной развязки
Пребудет, бессмертье любя.
Снег, словно мед ноздреватый,
Лег под прямой частокол.
Лижет теленок горбатый
Вечера красный подол.
Тихо. От хлебного духа
Снится кому-то апрель.
Кашляет бабка-старуха,
Грудью склонясь на кудель.
Я в детстве радостном любил
Тягучесть липового меда
И в сливках матовых топил
Кристаллы солнечного сота.
Тех сливок пенистая стынь
Была на кружева похожей
И пахла целиной пустынь
И зарослями придорожий.
Я поднимал лучистый нож
И отсекал им ломтик сота,
Когда-то, о весне, зверями
В надсмотрщики Медведь был выбран над ульями,
Хоть можно б выбрать тут другого поверней
Затем, что к меду Мишка падок,
Так не было б оглядок;
Да, спрашивай ты толку у зверей!
Кто к ульям ни просился,
С отказом отпустили всех,
И, как на-смех,
Тут Мишка очутился.
Радуйся — Сладим-Река, Сладим-Река течет,
Радуйся — в Сладим-Реке, в Сладим-Реке есть мед,
Радуйся — к Сладим-Реке, к Сладим-Реке прильнем,
Радуйся — с Сладим-Рекой мы в Рай, мы в Рай войдем,
Радуйся — Сладим-Река поит и кормит всех,
Радуйся — Сладим-Река смывает всякий грех,
Радуйся — в Сладим-Реке вещанье для души,
Радуйся — к Сладим-Реке, к Сладим-Реке спеши,
Радуйся — Сладим-Река, Сладим-Река есть Рай,
Радуйся — в Сладим-Реке, Сладим-Реку вбирай,
Сонеты Солнца, Меда, и Луны.
В пылании томительных июлей,
Бросали пчелы рано утром улей,
Заслыша дух цветущей крутизны.
Был гул в горах. От Солнца ход струны.
И каменный баран упал с косулей,
Сраженные одной и той же пулей.
И кровью их расцвечивал я сны.
Мне нравится существенность пчелы,
Она, летя, звенит не по-пустому,
От пыльника цветов дорогу к грому
Верней находит в мире, чем орлы.
Взяв не́ктар в зобик свой, из этой мглы,
Там в улье, чуя сладкую истому,
Мед отдает корытцу восковому,
В нем шестикратно утвердив углы.
Иди, вот уже золото кладем в уста твои,
уже мак и мед кладем тебе в руки. Salvе
aеtеmum.
Красинский
В рот — золото, а в руки — мак и мед;
Последние дары твоих земных забот.
Но пусть не буду я, как римлянин, сожжен:
Хочу в земле вкусить утробный сон,
Яблоки, орехи, мед,
Это — первый Спас.
Сколько сладости течет,
Сколько свежих нежных вод,
Сколько ядер лес дает, —
Все для нас.
Яблонь белая, в цвету,
Усладила пчел.
Сколько пений налету,
Обильная соком Луна
Золотой расцвечает свой мед.
Поля. Полумгла. Тишина.
Полночь счет свой ведет.
Все в золе пепелище зари.
Счет идет.
От единства чрез двойственность в стройное три,
Мировое четыре, безумное пять,
Через шесть освященное семь,
Восемь, Вечности лик, девять, десять опять,
(Посвящаю Василию Петровичу Боткину)
В Александровской слободке
Пьют, гуляют молодцы,
Все опричники лихие,
Молодые чернецы.
Посреди их царь-святоша
В рясе бархатной сидит;
Тихо псальмы распевает,
В пол жезлом своим стучит.
Сладок мед, ужасно сладок!
Ложку всю оближешь вмиг…
Слаще дыни и помадок,
Слаще фиников и фиг!
Есть в саду пчелиный домик —
Ульем все его зовут.
— Кто живет в нем? Сладкий гномик?
— Пчелы, милый, в нем живут.