Стояла серая скала на берегу морском;
Однажды на чело ее слетел небесный гром.
И раздвоил ее удар, — и новою тропой
Между разрозненных камней течет поток седой.
Вновь двум утесам не сойтись, — но всё они хранят
Союза прежнего следы, глубоких трещин ряд.
Так мы с тобой разлучены злословием людским,
Но для тебя я никогда не сделаюсь чужим.
И мы не встретимся опять, и если пред тобой
Меня случайно назовут, ты спросишь: кто такой?
Я жить хочу! Хочу печали
Любви и счастию назло;
Они мой ум избаловали
И слишком сгладили чело.
Пора, пора насмешкам света
Прогнать спокойствия туман;
Что без страданий жизнь поэта?
И что без бури океан?
Он хочет жить ценою муки,
Ценой томительных забот.
(Из Байрона)Как одинокая гробница
Вниманье путника зовет,
Так эта бледная страница
Пусть милый взор твой привлечет.
И если после многих лет
Прочтешь ты, как мечтал поэт,
И вспомнишь, как тебя любил он,
То думай, что его уж нет,
Что сердце здесь похоронил он.Стихотворение является вольным переводом «Lines written in an Album, at Malta» Байрона («Стихи, написанные в альбом на Мальте»).
Великий муж! Здесь нет награды,
Достойной доблести твоей!
Ее на небе сыщут взгляды,
И не найдут среди людей.
Но беспристрастное преданье
Твой славный подвиг сохранит,
И услыхав твое названье,
Твой сын душою закипит.
Свершит блистательную тризну
Потомок поздний над тобой
Под фирмой иностранной иноземец
Не утаил себя никак –
Бранится пошло: ясно немец,
Похвалит: видно, что поляк.1836 г.Осип Иванович Сенковский (1800–1858) — редактор «Библиотеки для чтения», поляк по национальности. Подписывался псевдонимом «Барон Брамбеус». Эпиграмма, по-видимому, относится к 1836 г.; можно думать, что в ней отразилась полемика вокруг имени Сенковского, которая в это время достигла апогея. По словам Н.В. Гоголя, «критика его была или безусловная похвала, в которой рецензент от всей души тешился собственными фразами, или хула, в которой отзывалось какое-то странное ожесточение… Его собственные сочинения, повести и тому подобное являлись под фирмою Брамбеуса…» (Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений, т. VIII. М., 1952, с. 160–161). Статья Гоголя «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году», напечатанная анонимно в первом томе пушкинского «Современника» за 1836 г. и воспринятая некоторыми читателями и критиками как декларация нового издания, вероятно, была замечена Лермонтовым.
Когда легковерен и молод я был,
Браниться и драться я страстно любил.
Обедать однажды сосед меня звал;
Со мною заспорил один генерал.
Я света не взвидел… Стакан зазвенел
И в рожу злодея стрелой полетел.
………………
Мой раб, вечерком, как свершился удар,
Ко мне, на гауптвахту, принес самовар.Записано со слов декабриста В.М. Голицына, встречавшегося с Лермонтовым на Кавказе в 1837 г. По его сообщению, стихотворение это было послано в записке Лермонтова, когда поэт не явился на одну из дружеских вечеринок.
Не смейся над моей пророческой тоскою;
Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти; — настанет час кровавый,
И я паду; и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
И я погибну без следа
Моих надежд, моих мучений;
Расстались мы; но твой портрет
Я на груди моей храню:
Как бледный призрак лучших лет,
Он душу радует мою.
И новым преданный страстям,
Я разлюбить его не мог:
Так храм оставленный — всё храм,
Кумир поверженный — всё бог! 1837 г. К истории этого стихотворения непосредственное отношение имеет рассказ Е.А. Сушковой о ее разговоре с Лермонтовым на одном из танцевальных вечеров в 1834 или 1835 г., где М.Л. Яковлев исполнял романс А.А. Алябьева на пушкинский текст «Я вас любил, любовь еще, быть может». Лермонтову нравились эти стихи, хотя не безусловно; он предпочитал им элегию Баратынского «Уверение» («Нет, обманула вас молва»). «Вам, Михаил Юрьевич, нечего завидовать этим стихам, — отвечала Сушкова, — вы еще лучше выразились:
Так храм оставленный — всё храм,
Кумир поверженный — всё бог!
Се Маккавей-водопийца кудрявые речи раскинул, как сети:
Злой сердцелов! Ожидает добычи, рекая в пустыне,
Сухосплетенные мышцы расправил и, корпий
Вынув клоком из чутких ушей, уловить замышляет
Слово обидное, грозно вращая зелено-сереющим оком,
Зубом верхним о нижний, как уголь черный, щелкая.Маккавей — полководец, упоминаемый в Библии.Адресат эпиграмм не установлен, поэтому смысл этого сравнения неясен.
Слышу ли голос твой
Звонкий и ласковый,
Как птичка в клетке
Сердце запрыгает;
Встречу ль глаза твои
Лазурно-глубокие,
Душа им навстречу
Из груди просится,
И как-то весело,
И хочется плакать,
Ах! Анна Алексевна,
Какой счастливый день!
Судьба моя плачевна,
Я здесь стою как пень.
И что сказать не знаю,
А мне кричат: «Plus vite!»Я счастья вам желаю
Et je vous félicite., 1839 г. Скорей! (Франц.). И я вас поздравляю. (Франц.). Стихотворение написано 11 августа 1839 г. в альбом А.А. Олениной по поводу ее дня рождения.
Анна Алексеевна Оленина — дочь директора Публичной библиотеки, президента Академии художеств А.Н. Оленина.
В этом стихотворении Лермонтов впервые употребил макаронический стих (см. примечание к стихотворению «И.П. Мятлеву»).
На буйном пиршестве задумчив он сидел
Один, покинутый безумными друзьями,
И в даль грядущую, закрытую пред нами,
Духовный взор его смотрел.
И помню я, исполненны печали,
Средь звона чаш, и криков, и речей,
И песен праздничных, и хохота гостей,
Его слова пророчески звучали.
Он говорил: ликуйте, о друзья!
Что вам судьбы дряхлеющего мира?..
О, как прохладно и весело нам
Вечером плыть по заснувшим волнам.
Солнце погасло в туманной дали,
Звезды лампады ночные зажгли.
Резво играя в вершинах холмов,
Ветер приносит дыханье цветов.
О, как чудно, прохладно с песнями плыть
И влажные кудри над морем сушить.
Остался ли кто в морской глубине?
Луна, улыбаясь, глядится в волне.
Посреди небесных тел
Лик луны туманный:
Как он кругл и как он бел!
Точно блин с сметаной…
Кажду ночь она в лучах
Путь проходит млечный…
Видно, там на небесах
Масленица вечно!
Лилейной рукой поправляя
Едва пробившийся ус,
Краснеет, как дева младая,
Капгар, молодой туксус. ……………… Слова капгар (от турецкого «капкара» — черный) и туксус (тюксюз) (по-татарски — безбородый) в контексте сохранившихся строк удовлетворительному толкованию не поддаются.
1
На бурке под тенью чинары
Лежал Ахмет Ибрагим,
И руки скрестивши, татары
Стояли молча пред ним.
2
И брови нахмурив густые,
Лениво молвил Ага:
О слуги мои удалые,
Мне ваша жизнь дорога!
Автор Генрих Гейне
Перевод Михаила Лермонтова
На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна
И дремлет качаясь, и снегом сыпучим
Одета, как ризой, она.
И снится ей все, что в пустыне далекой –
В том крае, где солнца восход,
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.
И на театре, как на сцене света.
Мы не выходим из балета:
Захочется ль кому
К честям и званиям пробить себе дорогу,
Работы нет его уму –
Умей он поднимать лишь ногу.«И на театре, как на сцене света». Впервые опубликовано в 1889 г. в собрании сочинений под редакцией Висковатова (т. I, с. 360) с примечанием: «Несомненно лермонтовским является следующее находящееся в материалах г. Хохрякова стихотворение, полученное им от С.А. Раевского. К какому году оно относится, нельзя определить, — вероятно, ко второй половине 30-х годов».
Четверостишие вошло в текст драмы «Арбенин» (1836) в несколько измененном виде — как реплика 2-го гостя (действие II, явление 1).
Любить вас долго было б скучно,
Любить до гроба — право, смех,
Пройти ж вас мимо равнодушно –
Перед собою тяжкий грех.«Любить вас долго было б скучно». Впервые опубликовано (по собственноручной копии М. А. Веневитинова) в 1960 г. в книге «М.Ю. Лермонтов. Сборник статей и материалов» (с. 239).
Приписывается Лермонтову на основании примечания в копии, сделанного М.А. Веневитиновым: «Неизвестно кому написано. Со слов Вас. Петр. Ушакова, знавшего Лермонтова в детстве, написано Лермонтовым в 15 — 16-летнем возрасте».
Хвала тебе, приют лентяев,
Хвала, ученья дивный храм,
Где цвел наш бурный Полежаев
Назло завистливым властям.
Хвала и вам, студенты-братья… По словам Г. Головачева, учившегося с Лермонтовым в Московском университете, стихи, из которых он привел несколько строк, ходили между студентами после увольнения поэта из университета. Поэт Александр Иванович Полежаев (1804–1838), будучи студентом Московского университета, написал фривольную и отличающуюся свободомыслием поэму «Сашка» (1825), за которую был сослан на Кавказ и отдан в солдаты.
Когда с дубравы лист слетает пожелтелый,
То вихрь его несет за дальних гор поток —
И я душой увял, как лист осиротелый…
Умчи же и меня, осенний ветерок!.. Год написания: Без даты
По произволу дивной власти
Я выкинут из царства страсти,
Как после бури на песок
Волной расшибенный челнок.
Пускай прилив его ласкает —
Не слышит ласки инвалид,
Свое бессилие он знает
И притворяется, что спит.
Никто ему не вверит боле
Себя иль ноши дорогой.
Нет! мир совсем пошел не так;
Обиняков не понимают;
Скажи не просто: ты дурак, —
За комплимент уж принимают!
Всё то, на чем ума печать,
Они привыкли ненавидеть!
Так стану ж умным называть,
Когда захочется обидеть!
Скажу, любезный мой приятель,
Ты для меня такой смешной,
Ты муз прилежный обожатель,
Им даже жертвуешь собой!..
Напрасно, милый друг! Коварных
К себе не приманишь никак;
Ведь музы — женщины; итак,
Кто ж видел женщин благодарных?..
В те дни, когда уж нет надежд,
А есть одно воспоминанье,
Веселье чуждо наших вежд,
И легче на груди страданье.
Тебе я некогда вверял
Души взволнованной мечты;
Я беден был — ты это знал -
И бедняка не кинул ты.
Ты примирил меня с судьбой,
С мятежной властию страстей;
Тобой, единственно тобой,
Я стал, чем был с давнишних дней.
Они любили друг друга так долго и нежно,
С тоской глубокой и стастью безумно-мятежной!
Но, как враги, избегали признанья и встречи,
И были пусты и хладны их краткие речи.
Они расстались в безмолвном и гордом страданье
И милый образ во сне лишь порою видали.
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…
Но в мире новом друг друга они не узнали.
Никто моим словам не внемлет… я один.
День гаснет… красными рисуясь полосами,
На запад уклонились тучи и камин
Трещит передо мной. — Я полон весь мечтами,
О будущем… и дни мои толпой
Однообразною проходят предо мной,
И тщетно я ищу смущенными очами
Меж них хоть день один, отмеченный судьбой!
Дай бог, чтоб вечно вы не знали,
Что значат толки дураков,
И чтоб вам не было печали
От шпор, мундира и усов;
Дай бог, чтоб вас не огорчали
Соперниц ложные красы,
Чтобы у ног вы увидали
Мундир, и шпоры, и усы!
Дай Бог, чтоб ты не соблазнялся
Приманкой сладкой бытия,
Чтоб дух твой в небо не умчался,
Чтоб не иссякла плоть твоя.
Пусть покровительство судьбины
Повсюду будет над тобой,
Чтоб ум твой не вскружили вины
И взор красавицы младой, —
Ланиты и вино нередко
Фальшивой краскою блестят.
Да охранюся я от мушек,
От дев, не знающих любви,
От дружбы слишком нежной и -
От романтических старушек.
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
Я рожден с душою пылкой,
Я люблю с друзьями быть,
А подчас и за бутылкой
Быстро время проводить.
Я не склонен к славе громкой,
Сердце греет лишь любовь;
Лиры звук дрожащий, звонкой
Мне волнует также кровь.
Чего тебе, мой милый, пожелать?
Учись быть сча́стливым на разные манеры
И продолжай беспечно пировать
Под сенью Марса и Венеры…