Твой дивный образ, как во сне,
Давно уж грезится все мне, —
С улыбкой кроткой, неземной,
Но страшно бледный и больной.
И ротик только и алеет…
Но смерть на нем запечатлеет
Свой поцалуй, —и сумрак ночи
Затмит тогда святые очи…
И у меня был край родной;
Прекрасен он!
Там ель качалась надо мной…
Но то был сон!
Семья друзей была жива.
Со всех сторон
Звучали мне любви слова…
Но то был сон!
И у меня была родина милая.
Весь окружен
Был там фиалками дуб зеленеющий.
Это был сон.
Слышал я говор родной. Поцелуями
Был упоен.
Слово «люблю» мне звучало, как музыка.
Это был сон.
И я когда-то знал край родимый…
Как светел он!
Там рощи шумны, фиалки сини…
То был лишь сон!
Я слышал звуки родного слова
Со всех сторон…
Уста родные «люблю» шептали…
То был лишь сон!
Смерть — прохладной ночи тень,
Жизнь — палящий летний день.
Близок вечер; клонит сон:
Днем я знойным утомлен.
А над ложем дуб растет,
Соловей над ним поет…
Про любовь поет, и мне
Песни слышатся во сне.
Наша жизнь — жаркий день;
Наша смерть — ночи тень,
И к покою от дня
Сон склонил уж меня.
А в саду, меж ветвей,
Так поет соловей;
Я дремлю, и сквозь сон
Все мне слышится он.
Плакал я во сне: мне снилось,
Что в могиле ты лежала;
Я проснулся — и слезинка
По щеке моей бежала.
Плакал я во сне: мне снилось,
Что пришла пора разлуки;
Я проснулся — и лилися
Долго слезы горькой муки.
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилося — ты умерла.
Проснулся; а все по ланитам
Слеза за слезою текла.
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилось — забыт я тобой.
Проснулся; но долго катились
Горючие слезы рекой.
Обятый туманными снами,
Глядел я на милый портрет,
И мне показалось: я вижу
В нем жизни таинственный след…
Как-будто печальной улыбкой
Раскрылись немыя уста,
И жемчугом слез оросилась
Любимых очей красота.
Жизнь — ненастный, мучительный день;
Смерть — ночная, прохладная тень.
Уже смерклось. Сон вежды смежи́л;
Я устал: меня день истощил.
Вот уж ива стоит надо мной…
Там запел соловей молодой, —
Звонко пел про любовь свою он.
Его песням я внемлю сквозь сон.
Когда благоухали розы
И пели в рощах соловьи,
С любовью нежною сжимали
Меня обятия твои.
Сорвала осень листья с розы,
Далеко прогнан соловей,
И ты тоже улетела,
И я один с тоской моей.
Во сне я ночь каждую вижу:
Приветливо мне ты киваешь, —
И громко, и горько рыдая,
Я милые ножки целую.
Глядишь на меня ты уныло,
Качаешь прекрасной головкой.
Из глаз твоих кра́дутся тихо
Жемчужные слезные капли.
Тот же сон, что снился прежде!
Прежним счастьем вновь живу я…
В той же вешней мир одежде,
Та же нега поцелуя.
Тот же месяц все двурогий
Светит нам; беседка та же;
Те же мраморные боги
У дверей стоят на страже.
На горы и долы, как сон неприветный,
Туман опустился осенний;
Деревья уже обезлиствены бурей
И смотрят толпой привидений.
Одно лишь меж ними, в печальном молчанье,
Еще не рассталось с листвою,
И влажное, точно от слез, все качает
Зеленой своей головою.
Он уж снился мне когда-то,
Этот самый сон любви!..
Воздух, полный аромата…
Поцелуи… соловьи…
Так же месяц всплыл двурогий,
И белеет водопад…
Так же мраморные боги
Сторожат у входа в сад…
Пригрезился снова мне сон былой…
Майская ночь — в небе звезды зажглися…
Сидели мы снова под липой густой
И в верности вечной клялися.
То были клятвы и клятвы вновь,
То слезы, то смех, то лобзание было…
Чтобы лучше я клятвы запомнил, ты в кровь
Мне руку взяла — укусила.
Раз сам себя во сне увидел я
В жилете шелковом и черном платье,
В манжетах — будто поздравлять я
Пришел; и вижу — милая моя.
Я ей поклон отвесил и сказал:
«Ну, поздравляю вас. Так вы невеста?»
Но я стоял, не двигался с места;
Холодный светский звук мне горло сжал.
Проносится тихо над миром весна:
Цветы и деревья цветут;
По небу, проснувшись от долгого сна,
Пурпурные тучки плывут;
И в ветвях кудрявых средь ночи немой
Роскошно поют соловьи;
И нежится стадо в траве луговой;
И звонко сбегают струи́; —
Сомненья нет — любовный пыл,
Уходит к черту; час пробил!
О, изменяет этот час
Все в жизни к лучшему для нас!
Семья, водицею своей,
Навеки гасит жар страстей.
У жизни человек берет
Все то, что с радостью дает
Она за деньги; в волю он
И вкусно кушает, и сон
Сомненья нет — любовный пыл,
Уходит к чорту; час пробил!
О, изменяет этот час
Все в жизни к лучшему для нас!
Семья, водицею своей,
Навеки гасит жар страстей.
У жизни человек берет
Все то, что́ с радостью дает
Она за деньги; в волю он
И вкусно кушает, и сон
Как сквозь облачного дыма
Виден млечный лунный свет,
Так во тьме былого зрима
Ты, картина светлых лет!
Дружным кругом мы сидели…
Гордо Рейном плыл наш челн.
Под вечерним солнцем рдели
Берега лазурных волн.
Как сквозь облачнаго дыма
Виден млечный лунный свет,
Так во тьме былаго зрима
Ты, картина светлых лет!
Дружным кругом мы сидели…
Гордо Рейном плыл наш чолн.
Под вечерним солнцем рдели
Берега лазурных волн.
Как сны полунощные, зданья
Стоят в безконечном ряду.
Я мимо их, в плащ завернувшись,
По улице молча иду.
И слышу: на башне собора
Двенадцать ужь колокол бьет.
С каким же теперь нетерпеньем
Меня моя милая ждет!
В роброне пышном, вышитом богато,
И в туфельках с острейшими носками,
Вся в мушках, с набеленными щеками
И талией, корсетом туго сжатой, —
Такой тебе явилася когда-то
Лжемуза, обольщая похвалами;
Но ты пошел не торными путями,
В туманное наитье веря свято.
Манжеты, бант, нарядный черный фрак —
Таким во сне увидел сам себя я
На торжестве. И предо мной былая
Моя любовь. Я подступил на шаг
И произнес: «Невеста вы? Так, так!
Позвольте вас поздравить, дорогая!»
Но эта фраза, светская, пустая,
В душе моей усилила лишь мрак.
Ветер воет меж деревьев,
Мрак ночной вокруг меня;
Серой мантией окутан,
Я гоню в лесу коня.
Впереди меня порхают
Вереницы легких снов
И несут меня на крыльях
Под давно желанный кров.
Спесив, надут, торжественен и важен,
Мне человек привиделся во сне;
Он был и груб и грязен в глубине,
Хоть с виду чист, завит и напомажен.
Он внешне был прилизан и приглажен,
Но внутренно — ничтожество вполне;
Держался он со светом наравне,
Отважен был и даже авантажен.
Рой мыслей, что одна в другую вдета,
Как звенья цепи, от моих очей
Сон гонят прочь; уж сколько я ночей
Провел в слезах и стонах до рассвета!
Чем прекратится злая пытка эта?
Чем умерщвлю я стоголовых змей,
Что вновь родятся, как ты их ни бей?
Нашел, нашел! Создам два-три сонета!
В наряде с фижмами, увенчана цветами,
И с мушками на разрумяненных щеках,
С прической громоздкой, покрыта кружевами,
С носками острыми, как клюв, на башмаках —
Наряжена была так площадная муза,
Когда она пришла, чтобы тебя обнять.
Но с ней не захотел ты заключать союза,
К неясной цели ты стремился вновь опять.
Во сне я любезную видел
Унылой и робкой женой,
Нужда и болезнь изсушили
Безвременно стан молодой.
Несла на руках она сына,
Другого за ручку вела;
Бедняжка, убитая горем,
Она через силу брела.
День пылал, и в груди моей сердце пылало.
Я блуждал, и со мной мое горе блуждало,
А когда день потух, любопытством влеком,
К пышной розе подкрался я ночью тайком.
Я приблизился тихо и нем, как могила,
Лишь слеза за слезою струилась уныло…
Но едва я склонился над розою той —
В ее чашечке луч мне сверкнул золотой.
Во сне я был опять и юн, и весел.
Вот сельский домик наш в долине горной;
И вот с горы, смеясь, рука с рукой
С Отилией сбегаем мы проворно.
Блестят ея зелененькие глазки,
Как море, точно у русалки-крошки!
Нежна она, но крепко это тельце,
Ступают твердо маленькия ножки.
Я помню, как ее впервые,
Волшебницу, услышал я,
Как звуки сладостно дрожали,
И тайно в сердце проникали,
И слезы чудно извлекали,
И вдаль неслась душа моя!
И сон обял меня, и снилось
Мне, будто я еще дитя
И, сидя в спальне при мерцанье
Я помню, как она, чаруя,
Предстала взору в первый раз.
Звенел волшебно голос сладкий,
И сердце билось в лихорадке,
И слезы тихие украдкой
Невольно полились из глаз.
Я был обят очарованьем;
Вернулись снова детства сны:
Мерцает лампа еле-еле,
Мне тридцать пять уж стукнуло. Не знаю,
Шестнадцатый тебе пошел ли год?..
Когда гляжу я на тебя, о, Женни!
Забытый сон в душе моей встает.
Я в восемьсот семнадцатом увидел
Прелестное созданье… Ты лицом
И станом мне ее напоминаешь
И также косу носишь ты кольцом.