Выходи,
Выходи, разголося́
песни,
песни, смех
песни, смех и галдеж,
партийный
партийный и беспартийный —
партийный и беспартийный — вся
рабочая молодежь!
Дойди,
Пять лет рабочие глотки поют,
века воспоет рабочих любовь —
служила одной ей.
ощетиня в честь ей,
мы плыли кровью-рекой.
чуть не голой рукой.
Мы силой смирили силы свирепость.
Но мыслей ихних цела крепость,
Пора последнее оружие отковать.
В руки перо берем.
Жил да был на свете кадет.
В красную шапочку кадет был одет.
Кроме этой шапочки, доставшейся кадету,
ни черта в нем красного не было и нету.
Услышит кадет — революция где-то,
шапочка сейчас же на голове кадета.
Жили припеваючи за кадетом кадет,
Ежедневно по поросенку заправляет в рот.
А надоест свиней в животе пасти —
Подают ему к обеду да к ужину
буржуй разговляется.
Ублажается куличами башенными
вперекладку с яйцами крашеными.
— Да здравствует, мол, господин Христос! —
А у пролетария стоял столетний пост.
Ел всю жизнь селедкин хвост.
А если и теперь пролетарий говеет —
1 Мая
да здравствует декабрь!
Маем
нам
еще не мягчиться.
Да здравствует мороз и Сибирь!
Мороз, ожелезнивший волю.
Каторга
камнем камер
лучше всяких весен
Земля!
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот.
Дымом волос над пожарами глаз из олова
дай обовью я впалые груди болот.
Ты! Нас — двое,
ораненных, загнанных ланями,
вздыбилось ржанье оседланных смертью коней,
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями,
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней.
Еще старухи молятся,
в богомольном изгорбясь иге,
гремят о новой религии.
а, взгудев электромоторы,
дебоширить ведьмы и Вии —
на учете тяжелой индустрии.
в Главсиликат.
Вырывай у бога вожжи!
Что морочить мир чудесами!
будем кукситься в праздники наши.
Девушка пугливо куталась в болото,
ширились зловеще лягушечьи мотивы,
в рельсах колебался рыжеватый кто-то,
и упорно в буклях проходили локомотивы.
В облачные пары сквозь солнечный угар
врезалось бешенство ветряной мазурки,
и вот я-озноенный июльский тротуар,
а женщина поцелуи бросает — окурки!
Уверяла дурой дура:
нам не дело-де до Рура.
лбам-де русским не ломаться.
от нее нам мало горя!
беспокоиться не стану.
Если где елозит Юз,
намотай себе на ус,
а повел Керзон рукой,
намотай на ус другой.
намотай о Польше весть.
Тихон патриарх,
прикрывши пузо рясой,
звонил в колокола по сытым городам,
ростовщиком над золотыми трясся:
Чесала языком их патриаршья милость,
и под его христолюбивый звон
из помутившихся
на паперть и амвон.
Осиротевшие в голодных битвах ярых!
Добьемся урожая мы —
товарищ урожай!
Чтоб даром не потели мы
обединись, братва.
Земля у нас хорошая,
землица неплоха,
заранее вспахать.
Чем жить, зубами щелкая
в голодные года,
покончим навсегда.
забыли за 5 лет.
Россия вздрогнула от гнева злобного,
донесся расстрела гул.
глядели Сибири снега:
топтала жандарма нога.
Но напрасно старался Терещенко
Разгуделась весть о расстреле,
по российскому небу растре́лясь,
Октябрем разгорелась заря.
Быстра шагов краснофлагих гряда.
Раскрыл я
Раскрыл я с тихим шорохом
глаза страниц…
И потянуло
И потянуло порохом
от всех границ.
Не вновь,
Не вновь, которым за́ двадцать,
в грозе расти.
и пресную воду пил.
океан.
«Мне бы, братцы,
к Сахаре подобраться…
Развернись и плюнь —
пароход внизу.
Хочу топлю,
хочу везу.
Выходи сухой —
сварю ухой.
Добро пожаловать, скворцы! —
В самом лучшем месте
самой лучшей рощи
готова жилплощадь.
И маленькая птица
с большим аппетитцем.
на березины бока.
с приветственною речью. —
Одна заминка:
без крылышек спинка.
Вошел к парикмахеру, сказал — спокойный:
«Будьте добры, причешите мне уши».
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,
лицо вытянулось как у груши.
«Сумасшедший!
Рыжий!» —
запрыгали слова.
Ругань металась от писка до писка,
и до-о-о-о-лго
хихикала чья-то голова,
Марш греми наш!
Пусть их скулит дядье! —
Наши ряды ю́ны.
в самый полдень коммуны.
Мысли удар дай!
Врежься в толщь книг.
Со старым не кончен спор.
Тело к борьбе крепи.
Лезем земле под ресницами вылезших пальм
выколоть бельма пустынь,
на ссохшихся губах каналов —
дредноутов улыбки поймать.
Стынь, злоба!
На костер разожженных созвездий
взвесть не позволю мою одичавшую дряхлую мать.
Дорога — рог ада — пьяни грузовозов храпы!
Дымящиеся ноздри вулканов хмелем расширь!
«Которые с трахомой?»
с кокетством себя волоча,
улыбавшегося врача.
Остановить велите!"
черный от негритья.
оспа не привита. —
от черненького мясца̀.
в голодные месяца.
и верности тяжеловес.
подгнивший мистер Свифт.
За море синеволное,
разлейся, песня-молния,
про пионерский слет.
Китайские акулы,
республика моя.
Растем от года к году мы,
сменили пустыри.
куда ни бросишь глаз.
У нас большой папаша —
стальной рабочий класс.
Страшное у меня горе.
А ведь откровенно говоря —
совершенно не из-за чего беспокоиться.
А если и животное интересуется улицей,
что ж теперь, собственно говоря, делать?!
Ну нет совершенно никаких слов.
Надо принять какие-то меры.
Ну, не знаю что, —
неучащаяся детвора
площади,
«ЛЕОПОЛЬДО ПАРДО».
Из прилипших к скалам сел
опустясь с опаской,
чистокровнейший осел
шпарит по-испански.
Все плебейство выбив вон,
в шляпы влезла по́ нос.
Щеки в шаль орамив,
машет веерами.
Кастаньеты гонят сонь.
[Неоконченное]
Неоконченное. И. «Любит? не любит? Я руки ломаю…»
Неоконченное. ИИ. «Уже второй…»
Неоконченное. ИИИ. «море уходит вспять…»
Неоконченное. ИV. «Уже второй должно быть ты легла…»
Неоконченное. V. «Я знаю силу слов я знаю слов набат…»
у «Энри Клей энд Бок, лимитед».
Мал его радостей тусклый спектр:
шесть часов поспать на боку,
От этой грязи скроешься разве?
трехверстный джаз.
Мало вопросов Вилли сверлили.
величественнейший из сахарных королей.
"Ай бэг ер па́рдон, мистер Брэгг!
ЦАРСТВОВАНИЕ
НИКОЛАЯ ПОСЛЕДНЕГО
«Радуйся, Саша!
Теперь водка наша».
«Как же, знаю, Коля, я:
теперь монополия».
ЗАБЫВЧИВЫЙ НИКОЛАЙ