Владимир Маяковский - все стихи автора

Найдено стихов - 1122

На одной странице показано стихов - 20

Чтобы посмотреть другие стихи из выборки, переходите по страницам внизу экрана


Владимир Маяковский

Чемпионат всемирной классовой борьбы

ДЕЙСТВУЮТ:
1.
Арбитр Дядя — Виталий Лазаренко
2.
Чемпион мира — Революция.
3.
Чемпион Антанты — Ллойд-Джордж.
4.
Чемпион Америки — Вильсон.
5.
Чемпион Франции — Мильеран.
6.
Чемпион Крыма — Врангель.
7.
Чемпион Польши — Пилсудский.
8.
Наш чемпион-мешочник — Сидоров.
9.
Почти что чемпион — Меньшевик (фамилия неизвестна, живет по подложному мандату).АрбитрА вот,
а вот,
народ, подходи,
слушай, народ.
Смотрите все, кто падки, —
Лазаренко в роли дяди Вани
любого борца положит на лопатки,
конечно, ежели он на диване.
Сколько мною народа перебито!
Прямо невероятно:
Сидоренко, Карпенко, Енко,
4, 5,
16,
28,
сорокнадцать.
Кто, кто не бит?
Впрочем,
я
сегодня
не чемпион,
а арбитр.
Сейчас проведу чемпионат свой
не простой борьбы —
борьбы классовой.
Сейчас перед вами —
за барами бары —
борцы пройдут, —
как на подбор пары:
один другого удале́й.
Парад алле! Антанта —
Ллойд-Джордж.
Смотрите, молодые и старые,
племянники и племянницы,
тети и дяди.
Все глаза растопырьте, глядя.
Смотри, первый ярус,
смотри, второй и третий,
смотри, четвертый и пятый,
шестой, смотри,
смотри, седьмой
и восьмой тоже —
более омерзительнейшей не увидите рожи.
Разжирел на крови рабочего люда,
так что щеки одни по два пуда.
Теперь на РСФСР животину эту
хочет навалить.
Раньше сама боролась,
а теперь зажирели мускулы,
так она других натравливает.
Сначала пана науськивала,
а теперь Врангеля науськала.Вильсон —
он —
Америки чемпион.
Вы не смотрите, что Вильсон тощ.
Страшная у Вильсона мощь.
Главная его сила в том,
что очень уж далек.
Повезло окаянному:
пойди и возьми его за морями и океанами.
Попадется когда-нибудь, впрочем,
собственным рабочим.
Ничего борец,
да очень уж несимпатичен.
Главным образом
борется
из-за
приза.
До чего с Антантой дружен, —
и то из-за немецкой подводной лодки
чуть и Антанте не перегрыз глотку.Мильеран —
Франция.
Борец ничего б вышел из француза,
да очень уж его перекачивает пузо.
Ну и обжора же,
почище самого Ллойд-Джорджа.
Если вы вместо того, чтобы в красноармейцы идти,
будете на меня глазами хлопать,
вас тоже придется слопать.Пилсудский —
Польша.
Один раз удачно поборолся, —
и пока что
бороться не хочет больше,
но линию свою не перестает гнуть.
Грозится —
передохнувши,
на РСФСР грохнуть.
Как бы
вместо того, чтобы передохну́ть,
пану не пришлось передо́хнуть.Сидоров —
спекулянт,
наш
родной.
Пять пудов крупчатки выжимает рукой одной.
Крупчатку выжимает,
нас крупчаткой дожимает.
Эти самые мешечники —
все равно, что камни в кишечнике.
Как будто от них сытно:
набивают брюхо, —
а с другой стороны
подохнешь от них:
язвой раз едает разруха.
Ничего борец,
хорошо с РСФСР борется.
Поборется еще немного,
порций пять провезет —
и на МЧК напорется.Врангель —
Крым.
Борец шестой.
Встань, народ,
без шапок стой.
Самодержец Гурзуфский.
Ох и страшно!
Уф!
В два счета покорил Гурзуф.
Головка в папахе,
ножки в сафьяне.
Весь гурзуфский народ царем признал —
все гурзуфьяне.
Силенки в нем немного,
да сзади, как пузырь:
его надувают
французские тузы.
Чтобы эта гадина разрастись не могла,
надо бить его,
пока он слабый.
Если
фронт и тыл
сольются друг с другом,
кулак один подымут
и этот кулак хлопнет, —
их императорское величество
обязательно лопнет.
На фронт, братцы! —
Пора драться! Апрелев.
Черт его знает откуда.
Ни черту кочерга,
и ни богу свечка.
Ни в совдеп не посадить,
ни отправить в ВЧК.
Пролетарий — не пролетарий,
капиталист — не капиталист.
Понемногу
перед всеми пресмыкается, как глист.
Я его и брать не хотел:
думаю, — меж большими затрется.
Да уж очень просил.
Я, говорит,
хотя и меньшевик,
да очень уж хочу бороться.
Впрочем, и такой
может быть страшен немножко.
Очень уж приемы недозволенные любит:
так и норовит действовать подножкой.Рекомендации кончены,
этот чемпионат мною собран,
и все эти господа прибыли.
Для чего господа прибыли? Хор голосовГлотки друг другу
перегрызть из-за прибыли.Арбитр.А ну,
бросьте
господам борцам кости.Брошены: корона, огромный золотой и мешок с надписью — «прибыль от империалистической бойни». Схватывается Ллойд-Джордж с Мильераном из-за прибыли, Вильсон с мешочником из-за золота Врангель с паном из-за короны, Меньшевик-рыжий путается у всех под ногами.АрбитрПошло́! МильеранГосподин арбитр,
это вас касается:
остановите Ллойд-Джорджа,
проклятый кусается.ВрангельОтгоните Меньшевика,
под ногами вихляется.Ллойд-ДжорджОй-ой, ой,
что он делает с моей головой! АрбитрТише, захват головы не дозволяется.ПанОстановите Врангеля, грызет за ляжки.АрбитрПустились во все тяжкие.
Ну и грызня!
Загрызут друг друга, —
надо разнять.Свисток. Входит последний борец — Революция.АрбитрРеволюция —
чемпион мира.
Последний выход.
Смотрите, как сразу стало тихо.РеволюцияТоварищ арбитр,
об ясните вы:
вызываю всех борцов оных.
Сколько вас на фунт сушеных? Борцы вперебой.ПанЯ не хочу драться.МеньшевикНеинтеллигентное занятие.ВильсонЯ тоже вам не нанятый.МильеранЛезьте вы вперед.Ллойд-ДжорджНет, вы.МильеранНет, вы.ХоромПускай она идет,
она сильней.
Идите, мадам Антанта.Революция схватывается с Антантой и через минуту перекидывает ее, схватив за голову.АрбитрЭто
называется махнуть тур-де-тетом.
А ну-ка,
еще немножко ее
по-красноармейски дожать —
и будет Антанта на лопатках лежать.Оба борца устали. Дожать Антанту трудно.АрбитрНе может побороть
ни эта сторона, ни та.
Перемирие.
Тьфу!
Перерыв на десять минут.
Через десять минут борьба на окончательный результат.АнтантаПерерыв на десять минут?
Едва ли.
Я думаю, меня не на десять минут,
а уж на всю жизнь прервали.Революция уходит, за ней на тачке увозят Антанту.АрбитрПерерыв на десять минут.
Все, кто хочет,
чтоб
красные победили через десять минут,
пусть идут по домам,
а завтра на фронт добровольцами —
и Врангелю шею намнут.
А я
уже
сегодня туда же,
а для скорости
в экипаже даже.

Владимир Маяковский

Пьеска про попов, кои не понимают, праздник что такое

ДЕЙСТВУЮТ:
1.
Отец Свинуил.
2.
Мать Фекла.
3.
Комиссар.
4.
Дьякон.
5.
Театр Сатиры.
6.
И прочие — рабочие.Первое действие
Комната в образах. Дверь. Окно. Кровать с миллионом перин. Сидит мать Фекла — вся в грустях.Мать ФеклаИ пришел ко мне отец Свинуил,
и сел это он около
и говорит он:
«Матушка, говорит,
Фекла,
сиди, говорит, здесь,
ежели ты дура.
А я, говорит,
не могу,
вот она у меня, говорит, где
эта самая, говорит,
пролетарская диктатура».
И осталась я одинешенька.
День-деньской плачу,
ничего не делая.
Похудела — похудела я.
Со щек с одних спустила по пуду, —
скоро совсем
как спичка буду.С треском распахивается окно.Караул!
Воры! Свинуил (закутан во что-то для неузнаваемости)Дура!
Тише! ФеклаОтец Свинуил!
О господи!
Через окно…
Да что это за занятие светское! Свинуил (с трудом влезший)Цыц, товарищ Фекла!
Да здравствует власть советская!
Ничего не попишешь —
зря
Деникина
святой водой кропили-с.
Что́ Антанта, —
товарищ Мартов
и то
большевиков признал.
Укрепились.ФеклаОтец Свинуил!
От вас ли слышу?
Да ведь вы же ж так ненавидели… СвинуилА что мне?
На Принцевы острова ехать,
что ли?
Там только меня не видели!
Не то что в пароход,
ни в одну эскадру
такому не уместиться пузу.
Попробовал в трюм лезть, —
куда! —
все равно что
слона запихивать в бильярдную лузу.ФеклаЧто же нам делать?
Что же нам делать?
Господи!
Хочешь,
в столб телеграфный,
ей-богу,
в столб телеграфный поставлю свечку,
только спаси,
только помилуй
твою разнесчастную овечку.СвинуилЧего хнычешь,
ничего не понимая!
Какой завтра день? ФеклаДень?
Первое мая.СвинуилПервое мая!
Первое мая!
Что первое мая?
Посмотри на календарь,
число-то какое?
Красное? ФеклаКрасное.СвинуилЗначит, праздник.
Дело ясное? ФеклаЯсное.СвинуилЗначит, народ без дела шляться будет? ФеклаНу, будет.СвинуилТак вот
я
и возопию к нему:
«Слушайте,
православные люди!
Праздник празднуете,
а праздновать без попа-то как?»
И разольюсь
и размажусь,
аки патока.
Это, мол,
не ладно,
что праздник, а без ладана.
Без попов, мол,
праздник
не обходится и в Европе ведь.
Праздник и не в праздник,
если не елейная проповедь.
Покажут, мол, вам, товарищи, праздник,
когда попадете на́ небо.
Несли бы вы, товарищи, лучше подаяние бы…
И жизнь, ой, пойдет, —
не жизнь, а манная.
От всех этих похорон
растопырю карманы я.ВместеУслышь же молитвы наши,
господь вседержитель! Театр СатирыУслышит, —
шире карманы держите! Второе действие
Угол церкви. Паперть. Пролет домов. В него вольется первомайское шествие. У церкви Свинуил и дьякон. Разглядывают.СвинуилНароду-то!
Народищу!
Никогда еще
народа стоко
и в пасху не ходило. (К дьякону.)Чего глазеешь,
черт кудластый?
Раздувай,
раздувай кадило!
А ну-ка,
рассмотрим,
взлезем на паперть. (Рассмотрел и после паузы в досаде.)Как же ж это можно
в праздник
и без попа переть? ДьяконДа што без попа-то, —
без хоругвей прут,
и у каждого лопата! СвинуилВывози, пречистая!
Дай обобрать ее.ДьяконТише!
Идут.СвинуилБратие! Не слушают, идут.Братие! Не слушают, идут.Братие!
Да что вы,
черт вас дери,
отец я ваш духовный или нет? Первый рабочийТоварищи,
обождите минутку.
Тут какой-то человек орет, —
братьев потерял.
Может, кто знает?
Товарищ,
как ваших братьев фамилия? ВторойВаши братья что?
Работники?
Они, может, уже
на субботнике.СвинуилДа што вы, —
ах! —
я вовсе не про то.
Совершенно не в тех смыслах.
Я не про правдашних братьев,
а про братьев, которые по Христу… Несколько рабочихТу, ту, ту, ту, ту! ПервыйДа ты, я вижу, свой,
товарищ, социалист.
Этак действительно
все мы тут братцы! ТретийА ну,
братец,
попробуй.
За лопату
ты умеешь браться? СвинуилДа што вы, —
за лопату!
Как вам не стыдно,
ах!
Я не про такое равноправие.
Я про которое на небесах.ЧетвертыйНа небесах?
Да разве
с такой обузой
взлезешь на небо,
черт толстопузый? ДьяконГоспода,
да што вы!
Священное лицо!
Можно этак чертом попа ли? Первый (разводя руками)Откуда вы такие взялись?
Что вы
в РСФСР
с луны попали? КомиссарА ну-ка
скажи,
человек милейший,
есть ли у тебя документик
насчет исполнения в пролетарский день работы
какой-нибудь,
хотя бы самой малейшей? СвинуилЧто вы,
помилуйте!
Да разве я против работы?
Хотите, —
хоругви спереди понесу.
Прикажите вынести.Несколько голосовДа что разговаривать!
Какие там еще хоругви!
Вот тебе лопата.
Марш —
для несения трудовой повинности.СвинуилТоварищи,
пощадите звание.ВсеЛадно, ладно.
Марш на работу!
А на небо
как-нибудь
устроимся сами.Третье действие
Комната первого действия. Та же Фекла — вся в ожидании.ФеклаЧто это он
запропастился?
Ушел как в гроб.
Должно быть, уж миллион николаевками нагреб.
Идет.
Ну что, была треба? Вваливается усталый в грязи Свинуил.Отец Свинуил!
Что с тобой?
Из каких ты мест? Свинуил (доставая кусок хлеба — весело)С требы.
А вот и полфунта хлеба. (Отстраняет ухватившуюся было за кусок Феклу и сам впивается в него зубами.)Отцепись, матушка.
Сама заработай.
Не трудящийся не ест.Театр Сатиры спешит занавесить занавес. В это время опять врывается поп и бешено начинает трясти руку Театра Сатиры.СвинуилПростите великодушно.
С этого
с самого
с субботника.
Голоден, как собака, был.
Чуть достоуважаемый Театр Сатиры
поблагодарить не забыл.
Благодарю вас,
благодарю душевно-с,
что и я
в театр, наконец, попал.
А то совсем
в театрах
забыли про несчастного попа.
И светские
и военные выводились лица.
А нам
всего и удовольствия,
что молиться.
Передайте наше нижайшее
рабоче-крестьянскому правительству,
товарищу Луначарскому,
товарищу Маяковскому,
товарищу Зонову,
товарищу Малютину
и всей остальной массе.
Скажите:
благодарят, мол, вас
духовные отцы,
отцы монаси.Театр СатирыПередам, передам.
Уходите, ладно.
Все-таки поп
не может без ладана.

Владимир Маяковский

Муссолини

Куда глаз ни кинем —
газеты
          полны
                    именем Муссолиньим.
Для не видевших
                         рисую Муссолини я.
Точка в точку,
                     в линию линия.
Родители Муссолини,
                               не пыжьтесь в критике!
Не похож?
               Точнейшая
                                копия политики.
У Муссолини
                   вид
                         ахов. —
Голые конечности,
                           черная рубаха;
на руках
             и на ногах
                            тыщи
кустов
          шерстищи;
руки
       до пяток,
                     метут низы.
В общем,
             у Муссолини
                                вид шимпанзы.
Лица нет,
              вместо —
                            огромный
знак погромный.
Столько ноздрей
                        у человека —
                                            зря!
У Муссолини
                   всего
                             одна ноздря,
да и та
          разодрана
                          пополам ровно
при дележе
                 ворованного.
Муссолини
                весь
                       в блеске регалий.
Таким
          оружием
                       не сразить врага ли?!
Без шпалера,
                    без шпаги,
                                    но
                                        вооружен здо́рово:
на боку
          целый
                    литр касторовый;
когда
         плеснут
                    касторку в рот те,
не повозражаешь
                         фашистской
                                           роте.
Чтобы всюду
                   Муссолини
                                   чувствовалось как дома —
в лапище
              связка
                        отмычек и фомок.
В министерстве
                       первое
                                  выступление премьера
было
        скандалом,
                         не имеющим примера.
Чешет Муссолини,
                          а не поймешь
                                              ни бельмеса.
Хорошо —
              нашелся
                           переводчик бесплатный.
— Т-ш-ш-ш! —
                   пронеслось,
                                     как зефир средь леса. —
Это
      язык
               блатный! —
Пришлось,
                чтоб точить
                                 дипломатические лясы,
для министров
                      открыть
                                  вечерние классы.
Министры подучились,
                                даже без труда
                                                      без особенного, —
меж министрами
                         много
                                   народу способного.
У фашистов
                  вообще
                              к знанию тяга:
хоть раз
            гляньте,
с какой жаждой
                        Муссолиниева ватага
накидывается
                     на «Аванти».
После
         этой
                работы упорной
от газеты
              не остается
                               даже кассы наборной.
Вначале
            Муссолини,
                             как и всякий Азеф,
социалистничал,
                        на митингах разевая зев.
Во время
              пребывания
                                в рабочей рати
изучил,
           какие такие Серрати,
и нынче
            может
                      голыми руками
брать
        и рассаживать
                              за решетки камер.
Идеал
          Муссолиний —
                              наш Петр.
Чтоб догнать его,
                         лезет из пота в пот.
Портрет Петра.
                      Вглядываясь в лик его,
говорит:
             — Я выше,
                            как ни кинуть.
Что там
            дубинка
                        у Петра
                                    у Великого!
А я
      ношу
              целую дубину. —
Политикой не исчерпывается —
                                           не на век же весь ее!
Муссолини
                не забывает
                                  и основную профессию.
Возвращаясь с погрома
                                  или с развлечений иных,
Муссолини
                не признает
                                  ключей дверных.
Демонстрирует
                      министрам,
                                      как можно
                                                      негромко
любую дверь
                   взломать фомкой.
Карьере
            не лет же до ста расти.
Надавят коммунисты —
                                  пустишь сок.
А это
        всё же
                  в старости
небольшой,
                 но верный кусок.
А пока
          на свободе
                          резвится этакий,
жиреет,
            блестит
                        от жирного глянца.
А почему он
                 не в зверинце,
                                     не за решеткой,
                                                          не в клетке?
Это
     частное дело
                        итальянцев.

Примечание.

По-моему,
              портрет
                         удачный выдался.
Может,
          не похожа
                         какая точьца.
Говоря откровенно,
                             я
                                с ним
                                         не виделся.
Да, собственно говоря,
                                 и не очень хочется.
Хоть шкура
                у меня
                          и не очень пушистая,
боюсь,
          не пригляделся б
                                    какому фашисту я.

Владимир Маяковский

Во весь голос

Первое вступление в поэму

Уважаемые
      товарищи потомки!
Роясь
   в сегодняшнем
           окаменевшем го*не,
наших дней изучая потемки,
вы,
  возможно,
       спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
          ваш ученый,
кроя эрудицией
        вопросов рой,
что жил-де такой
         певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,
     снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
       о времени
            и о себе.
Я, ассенизатор
       и водовоз,
революцией
      мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
       из барских садоводств
поэзии —
    бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
   дачка,
      водь
        и гладь —
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
     набравши в рот —
кудреватые Митрейки,
           мудреватые Кудрейки —
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина —
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н…»
Неважная честь,
        чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
     где харкает туберкулез,
где б***ь с хулиганом
           да сифилис.
И мне
   агитпроп
        в зубах навяз,
и мне бы
     строчить
          романсы на вас, —
доходней оно
       и прелестней.
Но я
  себя
    смирял,
        становясь
на горло
     собственной песне.
Слушайте,
     товарищи потомки,
агитатора,
     горлана-главаря.
Заглуша
    поэзии потоки,
я шагну
    через лирические томики,
как живой
     с живыми говоря.
Я к вам приду
       в коммунистическое далеко
не так,
   как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
         через хребты веков
и через головы
        поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
         но он дойдет не так, —
не как стрела
       в амурно-лировой охоте,
не как доходит
        к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
     трудом
         громаду лет прорвет
и явится
     весомо,
         грубо,
            зримо,
как в наши дни
        вошел водопровод,
сработанный
       еще рабами Рима.
В курганах книг,
        похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
 с уважением
       ощупывайте их,
как старое,
      но грозное оружие.
Я
 ухо
   словом
       не привык ласкать;
ушку девическому
         в завиточках волоска
с полупохабщины
         не разалеться тронуту.
Парадом развернув
         моих страниц войска,
я прохожу
     по строчечному фронту.
Стихи стоят
      свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
          и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
        к жерлу прижав жерло
нацеленных
       зияющих заглавий.
Оружия
    любимейшего
готовая
    рвануться в гике,
застыла
    кавалерия острот,
поднявши рифм
        отточенные пики.
И все
   поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
              пролетали,
до самого
     последнего листка
я отдаю тебе,
      планеты пролетарий.
Рабочего
     громады класса враг —
он враг и мой,
       от явленный и давний.
Велели нам
      идти
         под красный флаг
года труда
     и дни недоеданий.
Мы открывали
        Маркса
            каждый том,
как в доме
     собственном
            мы открываем ставни,
но и без чтения
        мы разбирались в том,
в каком идти,
        в каком сражаться стане.
Мы
  диалектику
        учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
        она врывалась в стих,
когда
   под пулями
         от нас буржуи бегали,
как мы
    когда-то
         бегали от них.
Пускай
    за гениями
          безутешною вдовой
плетется слава
        в похоронном марше —
умри, мой стих,
        умри, как рядовой,
как безымянные
         на штурмах мерли наши!
Мне наплевать
        на бронзы многопудье,
мне наплевать
        на мраморную слизь.
Сочтемся славою —
         ведь мы свои же люди, —
пускай нам
      общим памятником будет
построенный
       в боях
          социализм.
Потомки,
     словарей проверьте поплавки:
из Леты
    выплывут
         остатки слов таких,
как «проституция»,
          «туберкулез»,
                 «блокада».
Для вас,
    которые
         здоровы и ловки,
поэт
  вылизывал
        чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
        я становлюсь подобием
чудовищ
     ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
        давай быстрей протопаем,
протопаем
      по пятилетке
             дней остаток.
Мне
  и рубля
      не накопили строчки,
краснодеревщики
         не слали мебель на дом.
И кроме
    свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
         мне ничего не надо.
Явившись
     в Це Ка Ка
          идущих
              светлых лет,
над бандой
      поэтических
             рвачей и выжиг
я подыму,
     как большевистский партбилет,
все сто томов
       моих
          партийных книжек.

Владимир Маяковский

Тамара и Демон

От этого Терека
                       в поэтах
                                    истерика.
Я Терек не видел.
                        Большая потерийка.
Из омнибуса
                   вразвалку
сошел,
           поплевывал
                              в Терек с берега,
совал ему
               в пену
                         палку.
Чего же хорошего?
                            Полный развал!
Шумит,
           как Есенин в участке.
Как будто бы
                    Терек
                             сорганизовал,
проездом в Боржом,
                               Луначарский.
Хочу отвернуть
                       заносчивый нос
и чувствую:
                  стыну на грани я,
овладевает
                  мною
                            гипноз,
воды
         и пены играние.
Вот башня,
                револьвером
                                    небу к виску,
разит
         красотою нетроганой.
Поди
        подчини ее
                        преду искусств —
Петру Семенычу
                        Когану.
Стою,
          и злоба взяла меня,
что эту
           дикость и выступы
с такой бездарностью
                                 я
                                    променял
на славу,
              рецензии,
                            диспуты.
Мне место
                не в «Красных нивах»,
                                                а здесь,
и не построчно,
                        а даром
реветь
           стараться в голос во весь,
срывая
            струны гитарам.
Я знаю мой голос:
                           паршивый тон,
но страшен
                  силою ярой.
Кто видывал,
                    не усомнится,
                                        что
я
   был бы услышан Тамарой.
Царица крепится,
                          взвинчена хоть,
величественно
                      делает пальчиком.
Но я ей
           сразу:
                     — А мне начхать,
царица вы
                или прачка!
Тем более
                с песен —
                               какой гонорар?!
А стирка —
                в семью копейка.
А даром
            немного дарит гора:
лишь воду
                  поди
                          попей-ка! —
Вз ярилась царица,
                            к кинжалу рука.
Козой,
          из берданки ударенной.
Но я ей
           по-своему,
                            вы ж знаете как —
под ручку…
                любезно…
                                — Сударыня!
Чего кипятитесь,
                        как паровоз?
Мы
       общей лирики лента.
Я знаю давно вас,
                            мне
                                   много про вас
говаривал
                некий Лермонтов.
Он клялся,
                что страстью
                                    и равных нет…
Таким мне
                мерещился образ твой.
Любви я заждался,
                            мне 30 лет.
Полюбим друг друга.
                               Попросту.
Да так,
           чтоб скала
                            распостелилась в пух.
От черта скраду
                        и от бога я!
Ну что тебе Демон?
                            Фантазия!
                                           Дух!
К тому ж староват —
                              мифология.
Не кинь меня в пропасть,
                                    будь добра.
От этой ли
                струшу боли я?
Мне
       даже
                пиджак не жаль ободрать,
а грудь и бока —
                        тем более.
Отсюда
            дашь
                     хороший удар —
и в Терек
              замертво треснется.
В Москве
               больнее спускают…
                                            куда!
ступеньки считаешь —
                                лестница.
Я кончил,
              и дело мое сторона.
И пусть,
            озверев от помарок,
про это
            пишет себе Пастернак.
А мы…
          соглашайся, Тамара!
История дальше
                        уже не для книг.
Я скромный,
                    и я
                          бастую.
Сам Демон слетел,
                            подслушал,
                                            и сник,
и скрылся,
                смердя
                            впустую.
К нам Лермонтов сходит,
                                    презрев времена.
Сияет —
            «Счастливая парочка!»
Люблю я гостей.
                        Бутылку вина!
Налей гусару, Тамарочка!

Владимир Маяковский

Не юбилейте!

Мне б хотелось
                      про Октябрь сказать,
                                                    не в колокол названивая,
не словами,
                украшающими
                                      тепленький уют, —
дать бы
            революции
                            такие же названия,
как любимым
                    в первый день дают!
Но разве
              уместно
                           слово такое?
Но разве
              настали
                           дни для покоя?
Кто галоши приобрел,
                                кто зонтик;
радуется обыватель:
                              «Небо голубо̀…»
Нет,
       в такую ерунду
                              не расказёньте
боевую
           революцию — любовь.

* * *

В сотне улиц
                   сегодня
                                на вас,
                                           на меня
упадут огнем знамена̀.
Будут глотки греметь,
                                за кордоны катя
огневые слова про Октябрь.

* * *

Белой гвардии
                      для меня
                                    белей
имя мертвое: юбилей.
Юбилей — это пепел,
                              песок и дым;
юбилей —
               это радость седым;
юбилей —
               это край
                            кладбищенских ям;
это речи
             и фимиам;
остановка предсмертная,
                                     вздохи,
                                                елей —
вот что лезет
                    из букв
                               «ю-б-и-л-е-й».
А для нас
               юбилей —
                              ремонт в пути,
постоял —
                и дальше гуди.
Остановка для вас,
                            для вас
                                        юбилей —
а для нас
               подсчет рублей.
Сбереженный рубль —
                                сбереженный заряд,
поражающий вражеский ряд.
Остановка для вас,
                            для вас
                                        юбилей —
а для нас —
                это сплавы лей.
Разобьет
              врага
                       электрический ход
лучше пушек
                    и лучше пехот.
Юбилей!
А для нас —
                  подсчет работ,
перемеренный литрами пот.
Знаем:
           в графиках
                            довоенных норм
коммунизма одежда и корм.
Не горюй, товарищ,
                            что бой измельчал:
— Глаз на мелочь! —
                              приказ Ильича.
Надо
        в каждой пылинке
                                    будить уметь
большевистского пафоса медь.

* * *

Зорче глаз крестьянина и рабочего,
и минуту
              не будь рассеянней!
Будет:
          под ногами
                            заколеблется почва
почище японских землетрясений.
Молчит
            перед боем,
                              топки глуша,
Англия бастующих шахт.
Пусть
         китайский язык
                                мудрен и велик. —
знает каждый и так,
                             что Кантон
тот же бой ведет,
                         что в Октябрь вели
наш
       рязанский
                       Иван да Антон.
И в сердце Союза
                           война.
                                     И даже
киты батарей
                    и полки́.
Воры
         с дураками
                         засели в блинда̀жи
растрат
            и волокит.
И каждая вывеска:
                            — рабкооп —
коммунизма тяжелый окоп.
Война в отчетах,
                        в газетных листах —
рассчитывай,
                    режь и крои́.
Не наша ли кровь
                          продолжает хлестать
из красных чернил РКИ?!
И как ни тушили огонь —
                                    нас трое!
Мы
      трое
              охапки в огонь кидаем:
растет революция
                           в огнях Волховстроя,
в молчании Лондона,
                                в пулях Китая.
Нам
       девятый Октябрь —
                                    не покой,
                                                  не причал.
Сквозь десятки таких девяти
мозг живой,
                  живая мысль Ильича,
нас
      к последней победе веди!

Владимир Маяковский

Послание пролетарским поэтам

Товарищи,
     позвольте
          без позы,
               без маски —
как старший товарищ,
           неглупый и чуткий,
поразговариваю с вами,
            товарищ Безыменский,
товарищ Светлов,
         товарищ Уткин.
Мы спорим,
      аж глотки просят лужения,
мы
  задыхаемся
        от эстрадных побед,
а у меня к вам, товарищи,
            деловое предложение:
давайте,
    устроим
        веселый обед!
Расстелим внизу
        комплименты ковровые,
если зуб на кого —
         отпилим зуб;
розданные
      Луначарским
             венки лавровые —
сложим
    в общий
        товарищеский суп.
Решим,
    что все
        по-своему правы.
Каждый поет
       по своему
            голоску!
Разрежем
     общую курицу славы
и каждому
     выдадим
          по равному куску.
Бросим
    друг другу
         шпильки подсовывать,
разведем
     изысканный
            словесный ажур.
А когда мне
      товарищи
           предоставят слово —
я это слово возьму
         и скажу:
— Я кажусь вам
        академиком
              с большим задом,
один, мол, я
      жрец
         поэзий непролазных.
А мне
   в действительности
             единственное надо —
чтоб больше поэтов
          хороших
               и разных.
Многие
    пользуются
          напосто́вской тряскою,
с тем
   чтоб себя
        обозвать получше.
— Мы, мол, единственные,
             мы пролетарские… —
А я, по-вашему, что —
          валютчик?
Я
  по существу
        мастеровой, братцы,
не люблю я
      этой
         философии ну́довой.
Засучу рукавчики:
         работать?
              драться?
Сделай одолжение,
          а ну́, давай!
Есть
   перед нами
         огромная работа —
каждому человеку
         нужное стихачество.
Давайте работать
         до седьмого пота
над поднятием количества,
            над улучшением качества.
Я меряю
     по коммуне
           стихов сорта,
в коммуну
     душа
        потому влюблена,
что коммуна,
       по-моему,
            огромная высота,
что коммуна,
       по-моему,
            глубочайшая глубина.
А в поэзии
     нет
       ни друзей,
            ни родных,
по протекции
       не свяжешь
             рифм лычки́.
Оставим
    распределение
            орденов и наградных,
бросим, товарищи,
         наклеивать ярлычки.
Не хочу
    похвастать
          мыслью новенькой,
но по-моему —
       утверждаю без авторской спеси —
коммуна —
     это место,
          где исчезнут чиновники
и где будет
      много
         стихов и песен.
Стоит
   изумиться
        рифмочек парой нам —
мы
  почитаем поэтика гением.
Одного
    называют
         красным Байроном,
другого —
     самым красным Гейнем.
Одного боюсь —
        за вас и сам, —
чтоб не обмелели
         наши души,
чтоб мы
    не возвели
          в коммунистический сан
плоскость раешников
           и ерунду частушек.
Мы духом одно,
        понимаете сами:
по линии сердца
        нет раздела.
Если
   вы не за нас,
          а мы
             не с вами,
то черта ль
      нам
        остается делать?
А если я
    вас
      когда-нибудь крою
и на вас
    замахивается
           перо-рука,
то я, как говорится,
          добыл это кровью,
я
 больше вашего
         рифмы строгал.
Товарищи,
     бросим
         замашки торгашьи
— моя, мол, поэзия —
          мой лабаз! —
всё, что я сделал,
         все это ваше —
рифмы,
    темы,
       дикция,
           бас!
Что может быть
        капризней славы
                 и пепельней?
В гроб, что ли,
       брать,
          когда умру?
Наплевать мне, товарищи,
             в высшей степени
на деньги,
     на славу
         и на прочую муру!
Чем нам
     делить
         поэтическую власть,
сгрудим
    нежность слов
           и слова-бичи,
и давайте
     без завистей
           и без фамилий
                  класть
в коммунову стройку
          слова-кирпичи.
Давайте,
    товарищи,
         шагать в ногу.
Нам не надо
      брюзжащего
            лысого парика!
А ругаться захочется —
           врагов много
по другую сторону
         красных баррикад.

Владимир Маяковский

Письмо писателя Маяковского писателю Горькому

Алексей Максимович,
          как помню,
              между нами
что-то вышло
       вроде драки
            или ссоры.
Я ушел,
    блестя
       потертыми штанами;
взяли Вас
     международные рессоры.
Нынче —
    и́наче.
Сед височный блеск,
         и взоры озарённей.
Я не лезу
    ни с моралью,
           ни в спасатели,
без иронии,
как писатель
      говорю с писателем.
Очень жалко мне, товарищ Горький,
что не видно
      Вас
        на стройке наших дней.
Думаете —
      с Капри,
          с горки
Вам видней?
Вы
       и Луначарский —
          похвалы повальные,
добряки,
    а пишущий
         бесстыж —
тычет
   целый день
         свои
           похвальные
листы.
Что годится,
чем гордиться?
Продают «Цемент»
         со всех лотков.
Вы
      такую книгу, что ли, цените?
Нет нигде цемента,
         а Гладков
написал
    благодарственный молебен о цементе.
Затыкаешь ноздри,
         нос наморщишь
и идешь
    верстой болотца длинненького.
Кстати,
    говорят,
        что Вы открыли мощи
этого…
    Калинникова.
Мало знать
     чистописаниев ремёсла,
расписать закат
       или цветенье редьки.
Вот
  когда
     к ребру душа примерзла,
ты
     ее попробуй отогреть-ка!
Жизнь стиха —
тоже тиха.
Что горенья?
      Даже
        нет и тленья
в их стихе
     холодном
          и лядащем.
Все
  входящие
       срифмуют впечатления
и печатают
     в журнале
          в исходящем.
А рядом
    молотобойцев
           ана́пестам
учит
  профессор Шенге́ли.
Тут
  не поймете просто-напросто,
в гимназии вы,
       в шинке ли?
Алексей Максимович,
          у вас
            в Италии
Вы
      когда-нибудь
        подобное
            видали?
Приспособленность
         и ласковость дворовой,
деятельность
      блюдо-рубле- и тому подобных «лиз»
называют многие
        — «здоровый
реализм». —
И мы реалисты,
       но не на подножном
корму,
   не с мордой, упершейся вниз, —
мы в новом,
      грядущем быту,
             помноженном
на электричество
        и коммунизм.
Одни мы,
     как ни хвали́те халтуры,
но, годы на спины грузя,
тащим
    историю литературы —
лишь мы
    и наши друзья.
Мы не ласкаем
       ни глаза,
           ни слуха.
Мы —
   это Леф,
       без истерики —
                мы
по чертежам
      деловито
          и сухо
строим
    завтрашний мир.
Друзья —
     поэты рабочего класса.
Их знание
     невелико́,
но врезал
     инстинкт
         в оркестр разногласый
буквы
   грядущих веков.
Горько
   думать им
        о Горьком-эмигранте.
Оправдайтесь,
       гряньте!
Я знаю —
    Вас ценит
         и власть
             и партия,
Вам дали б всё —
        от любви
            до квартир.
Прозаики
     сели
       пред Вами
           на парте б:
— Учи!
    Верти! —
Или жить вам,
       как живет Шаляпин,
раздушенными аплодисментами оляпан?
Вернись
    теперь
       такой артист
назад
   на русские рублики —
я первый крикну:
        — Обратно катись,
народный артист Республики! —
Алексей Максимыч,
         из-за ваших стекол
виден
   Вам
     еще
       парящий сокол?
Или
  с Вами
     начали дружить
по саду
    ползущие ужи?
Говорили
     (об ясненья ходкие!),
будто
   Вы
     не едете из-за чахотки.
И Вы
   в Европе,
       где каждый из граждан
смердит покоем,
        жратвой,
            валютцей!
Не чище ль
     наш воздух,
          разреженный дважды
грозою
    двух революций!
Бросить Республику
         с думами,
              с бунтами,
лысинку
    южной зарей озарив, —
разве не лучше,
       как Феликс Эдмундович,
сердце
    отдать
       временам на разрыв.
Здесь
   дела по горло,
         рукав по локти,
знамена неба
      алы́,
и соколы —
      сталь в моторном клёкоте —
глядят,
    чтоб не лезли орлы.
Делами,
    кровью,
       строкою вот этою,
нигде
   не бывшею в найме, —
я славлю
     взвитое красной ракетою
Октябрьское,
      руганное
          и пропетое,
пробитое пулями знамя!

Владимир Маяковский

Кемп «Нит гедайге»

Запретить совсем бы
                               ночи-негодяйке
выпускать
                из пасти
                            столько звездных жал.
Я лежу, —
              палатка
                          в Кемпе «Нит гедайге».
Не по мне все это.
                          Не к чему…
                                          и жаль…
Взвоют
           и замрут сирены над Гудзо́ном,
будто бы решают:
                          выть или не выть?
Лучше бы не выли.
                            Пассажирам сонным
надо просыпаться,
                            думать,
                                        есть,
                                                любить…
Прямо
          перед мордой
                               пролетает вечность —
бесконечночасый распустила хвост.
Были б все одеты,
                          и в белье́, конечно,
если б время
                   ткало
                            не часы,
                                        а холст.
Впречь бы это
                    время
                             в приводной бы ре́мень, —
спустят
           с холостого —
                               и чеши и сыпь!
Чтобы
          не часы показывали время,
а чтоб время
                   честно
                             двигало часы.
Ну, американец…
                        тоже…
                                 чем гордится.
Втер очки Нью-Йорком.
                                  Видели его.
Сотня этажишек
                        в небо городится.
Этажи и крыши —
                         только и всего.
Нами
        через пропасть
                               прямо к коммунизму
перекинут мост,
                        длиною —
                                      во́ сто лет.
Что ж,
         с мостища с этого
глядим с презрением вниз мы?
Кверху нос задрали?
                             загордились?
                                                 Нет.
Мы
     ничьей башки
                         мостами не морочим.
Что такое мост?
                        Приспособленье для простуд.
Тоже…
          без домов
                         не проживете очень
на одном
              таком
                       возвышенном мосту.
В мире социальном
                            те же непорядки:
три доллара за̀ день,
                              на̀ —
                                     и отвяжись.
А у Форда сколько?
                            Что играться в прятки!
Ну, скажите, Ку́лидж, —
                                 разве это жизнь?
Много ль
             человеку
                          (даже Форду)
                                             надо?
Форд —
         в мильонах фордов,
                                     сам же Форд —
                                                          в аршин.
Мистер Форд,
                   для вашего,
                                    для высохшего зада
разве мало
                двух
                        просторнейших машин?
Лишек —
             в М. К. Х.
                          Повесим ваш портретик.
Монумент
              и то бы
                         вылепили с вас.
Кланялись бы детки,
                              вас
                                    случайно встретив.
Мистер Форд —
                      отдайте!
                                  Даст он…
                                               Черта с два!
За палаткой
                  мир
                        лежит угрюм и темен.
Вдруг
        ракетой сон
                          звенит в унынье в это:
«Мы смело в бой пойдем
за власть советов…»
Ну, и сон приснит вам
                                полночь-негодяйка!
Только сон ли это?
                           Слишком громок сон.
Это
      комсомольцы
                          Кемпа «Нит гедайге»
песней
          заставляют
                            плыть в Москву Гудзон.

Владимир Маяковский

Керзон

Многие
    слышали звон,
да не знают,
      что такое —
            Керзон.

В редком селе,
       у редкого города
имеется
    карточка
        знаменитого лорда.
Гордого лорда
       запечатлеть рад.
Но я,
  разумеется,
        не фотографический аппарат.
Что толку
     в лордовой морде нам?!
Лорда
   рисую
      по делам
           по лординым.
У Керзона
     замечательный вид.
Сразу видно —
       Керзон родовит.
Лысина
    двумя волосенками припомажена.
Лица не имеется:
        деталь,
            не важно.
Лицо
   принимает,
         какое модно,
какое
   английским купцам угодно.
Керзон красив —
        хоть на выставку выставь.
Во-первых,
     у Керзона,
          как и необходимо
                   для империалистов,
вместо мелочей
        на лице
            один рот:
то ест,
   то орет.
       Самое удивительное
в Керзоне —
      аппетит.
Во что
   умудряется
         столько идти?!
Заправляет
     одних только
           мурманских осетров
по тралеру
     ежедневно
           желудок-ров.
Бойся
   Керзону
       в зубы даться —
аппетит его
      за обедом
           склонен разрастаться.
И глотка хороша.
        Из этой
            глотки
голос —
    это не голос,
          а медь.
Но иногда
     испускает
          фальшивые нотки,
если на ухо
      наш
        наступает медведь.
Хоть голос бочкин,
         за вёрсты дно там,
но толк
    от нот от этих
           мал.
Рабочие
    в ответ
        по этим нотам
распевают
     «Интернационал».
Керзон
    одеждой
        надает очок!
Разглаженнейшие брючки
            и изящнейший фрачок;
духами душится, —
         не помню имя, —
предпочел бы
       бакинскими душиться,
                  нефтяными.
На ручках
     перчатки
          вечно таскает, —
общеизвестная манера
           шулерска́я.
Во всяких разговорах
           Керзонья тактика —
передернуть
      парочку фактиков.
Напишут бумажку,
         подпишутся:
               «Раскольников»,
и Керзон
     на НКИД врет, как на покойников.
У Керзона
     влечение
и к развлечениям.
Одно из любимых
         керзоновских
                занятий —
ходить
   к задравшейся
          английской знати.
Хлебом Керзона не корми,
дай ему
    задравшихся супругов.
Моментально
       водворит мир,
рассказав им
       друг про друга.
Мужу скажет:
       — Не слушайте
              сплетни,
не старик к ней ходит,
           а несовершеннолетний. —
А жене:
    — Не верьте,
          сплетни о шансонетке.
Не от нее,
     от другой
          у мужа
              детки. —
Вцепится
     жена
        мужу в бороду
и тянет
    книзу —
лафа Керзону,
       лорду —
маркизу.
Говорит,
    похихикивая
          подобающе сану:
— Ну, и устроил я им
          Лозанну! —
Многим
    выяснится
         в этой миниатюрке,
из-за кого
     задрались
          греки
             и турки.
В нотах
    Керзон
        удал,
           в гневе —
                яр,
но можно
     умилостивить,
            показав долла́р.
Нет обиды,
     кою
было бы невозможно
          смыть деньгою.
Давайте доллары,
         гоните шиллинги,
и снова
    Керзон —
         добрый
             и миленький.
Был бы
    полной чашей
           Керзоний дом,
да зловредная организация
             у Керзона
                  бельмом.
Снится
    за ночь
        Керзону
            раз сто,
как Шумяцкий
       с Раскольниковым
                подымают Восток
и от гордой
     Британской
           империи
летят
   по ветру
       пух и перья.
Вскочит
    от злости
         бегемотово-сер —
да кулаками на карту
          СССР.
Пока
   кулак
      не расшибет о камень,
бьет
  по карте
      стенной
          кулаками.

Примечание.
Можно
    еще поописать
           лик-то,
да не люблю я
       этих
         международных
                конфликтов.

Владимир Маяковский

Сергею Есенину

Вы ушли,
      как говорится,
             в мир в иной.
Пустота…
      Летите,
         в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
         ни пивной.
Трезвость.

Нет, Есенин,
        это
         не насмешка.
В горле
    горе комом —
            не смешок.
Вижу —
     взрезанной рукой помешкав,
собственных
        костей
           качаете мешок.
— Прекратите!
        Бросьте!
            Вы в своем уме ли?
Дать,
   чтоб щеки
        заливал
             смертельный мел?!
Вы ж
   такое
      загибать умели,
что другой
      на свете
          не умел.
Почему?
     Зачем?
        Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
          — Этому вина
то…
  да сё…
      а главное,
           что смычки мало,
в результате
       много пива и вина. —
Дескать,
     заменить бы вам
                богему
                  классом,
класс влиял на вас,
            и было б не до драк.
Ну, а класс-то
         жажду
           заливает квасом?
Класс — он тоже
         выпить не дурак.
Дескать,
    к вам приставить бы
        ‎    кого из напосто̀в —
стали б
    содержанием
           премного одарённей.
Вы бы
   в день
      писали
          строк по сто́,
утомительно
       и длинно,
            как Доронин.
А по-моему,
      осуществись
             такая бредь,
на себя бы
      раньше наложили руки.
Лучше уж
     от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
      нам
        причин потери
ни петля,
     ни ножик перочинный.
Может,
    окажись
        чернила в «Англетере»,
вены
   резать
       не было б причины.
Подражатели обрадовались:
               бис!
Над собою
     чуть не взвод
            расправу учинил.
Почему же
      увеличивать
            число самоубийств?
Лучше
    увеличь
        изготовление чернил!
Навсегда
     теперь
        язык
           в зубах затворится.
Тяжело
    и неуместно
           разводить мистерии.
У народа,
     у языкотворца,
умер
   звонкий
       забулдыга подмастерье.
И несут
     стихов заупокойный лом,
с прошлых
      с похорон
           не переделавши почти.
В холм
    тупые рифмы
           загонять колом —
разве так
     поэта
        надо бы почтить?
Вам
  и памятник еще не слит, —
где он,
   бронзы звон
          или гранита грань? —
а к решеткам памяти
           уже
             понанесли
посвящений
       и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
     в платочки рассоплено,
ваше слово
      слюнявит Собинов
и выводит
      под березкой дохлой —
«Ни слова,
      о дру-уг мой,
            ни вздо-о-о-о-ха.»
Эх,
  поговорить бы и́наче
с этим самым
       с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
        гремящим скандалистом:
— Не позволю
       мямлить стих
               и мять! —
Оглушить бы
       их
         трехпалым свистом
в бабушку
      и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
         бездарнейшая по́гань,
раздувая
     темь
       пиджачных парусов,
чтобы
    врассыпную
          разбежался Коган,
встреченных
       увеча
          пиками усов.
Дрянь
    пока что
        мало поредела.
Дела много —
        только поспевать.
Надо
   жизнь
      сначала переделать,
переделав —
       можно воспевать.
Это время —
       трудновато для пера,
но скажите
      вы,
        калеки и калекши,
где,
  когда,
     какой великий выбирал
путь,
   чтобы протоптанней
              и легше?
Слово —
     полководец
           человечьей силы.
Марш!
    Чтоб время
          сзади
             ядрами рвалось.
К старым дням
        чтоб ветром
              относило
только
    путаницу волос.
Для веселия
       планета наша
            ‎  мало оборудована.

Надо
   вырвать
       радость
           у грядущих дней.
В этой жизни
       помереть
            не трудно.
Сделать жизнь
        значительно трудней.

Владимир Маяковский

Гомперс

Из вас
   никто
      ни с компасом,
             ни без компаса —
никак
   и никогда
        не сыщет Гомперса.
Многие
    даже не знают,
           что это:
фрукт,
   фамилия
       или принадлежность туалета.
А в Америке
      это имя
          гремит, как гром.
Знает каждый человек,
           и лошадь,
                и пес:
— А!
  как же
     знаем,
        знаем —
           знаменитейший,
                уважаемый Гомперс! —
Чтоб вам
     мозги
        не сворачивало от боли,
чтоб вас
    не разрывало недоумение, —
сообщаю:
     Гомперс —
          человек,
              более
или менее.
Самое неожиданное,
          как в солнце дождь,
что Гомперс
      величается —
            «рабочий вождь»!
Но Гомперсу
      гимны слагать
             рановато.
Советую
    осмотреться, ждя, —
больно уж
     вид странноватый
у этого
   величественного
           американского вождя.
Дактилоскопией
        снимать бы
              подобных выжиг,
чтоб каждый
       троевидно видеть мог.
Но…
  По причинам, приводимым ниже,
приходится
     фотографировать
             только профилёк.
Окидывая
     Гомперса
          умственным оком,
удивляешься,
      чего он
          ходит боком?
Думаешь —
      первое впечатление
               ложное,
разбираешься в вопросе —
и снова убеждаешься:
          стороны
              противоположной
нет
  вовсе.
Как ни думай,
       как ни ковыряй,
никому,
    не исключая и господа-громовержца,
непонятно,
      на чем,
          собственно говоря,
этот человек
      держится.
Нога одна,
     хотя и длинная.
Грудь одна,
     хотя и бравая.
Лысина —
     половинная,
всего половина,
       и то —
          правая.
Но где же левая,
        левая где же?!
Открою —
     проще
        нет ларчика:
куплена
   миллиардерами
           Рокфеллерами,
                  Карнеджи.
Дыра —
    и слегка
        прикрыта
             долла́рчиком.
Ходить
    на двух ногах
          старо́.
Но себя
    на одной
         трудно нести.
Гомперс
    прихрамывает
           от односторонности.
Плетется он
      у рабочего движения в хвосте.
Меж министрами
        треплется
             полубородка полуседая.
Раскланиваясь
       разлюбезно
             то с этим,
                  то с тем,
к ихнему полу
       реверансами
              полуприседает.
Чуть
  рабочий
      за ум берется, —
чтоб рабочего
        обратно
            впречь,
миллиардеры
       выпускают
            своего уродца,
и уродец
    держит
        такую речь:
— Мистеры рабочие!
          Я стар,
             я сед
и советую:
     бросьте вы революции эти!
Ссориться
     с папашей
          никогда не след.
А мы
   все —
      Рокфеллеровы дети.
Скажите,
    ну зачем
        справлять маевки?!
Папаша
    Рокфеллер
         не любит бездельников.
Работать будете —
         погладит по головке.
Для гуляний
      разве
         мало понедельников?!
Я сам —
    рабочий бывший,
лишь теперь
      у меня
         буржуазная родня.
Я,
 по понедельникам много пивший,
утверждаю:
      нет
        превосходнее
               дня.
А главное —
      помните:
          большевики —
                 буки,
собственность отменили!
            Аж курам смех!
Словом,
    если к горлу
          к большевичьему
                  протянем руки, —
помогите
     Рокфеллерам
            с ног
               со всех. —
Позволяют ему,
        если речь
             чересчур гаденька,
даже
   к ручке приложиться
             президента Гардинга.

ВЫВОД —
     вслепую
         не беги за вождем.
Сначала посмотрим,
          сначала подождем.
Чтоб после
      не пришлось солоно,
говорунов
     сильнее школь.
Иного
   вождя —
       за ушко
           да на солнышко.

Владимир Маяковский

Вредитель

Прислушайтесь,
                           на заводы придите,
в ушах —
навязнет
               страшное слово —
                                           «вредитель» —
навязнут
               названия шахт.
Пускай
           статьи
                      определяет суд.
Виновного
                  хотя б
                              возьмут мишенью тира…
Меня
          презрение
                           и ненависть несут
под крыши
                  инженеровых квартирок.
Мы отдавали
                     им
                           последнее тепло,
жилища
               отдавали, вылощив,
чтоб на стене
                       орлом сиял диплом
им-пе-раторского училища.
В голодный
                   волжский мор
                                           работникам таким
седобородые,
                       доверясь по-девически,
им
       отдавали
                       лучшие пайки:
простой,
               усиленный,
                                   академический!
Мы звали:
                «Помогите!»
                                    И одни,
сменив
               на блузу
                               щегольскую тройку,
по-честному
                   отдали
                               мозг и дни
и держат
               на плечах
                               тяжелую постройку.
Другие…
               жалование переслюнив,
в бумажник
                   сунувши червонцы,
задумались…
                       «Нельзя ли получить
                                                       и с них…
долла́ры
               в золоте
                               с приятным,
                                                   нежным звонцем?»
Погладив
               на брюшке
                                   советский
                                                   первый жир
и вспомнив,
                   что жене
                                   на пасху
                                                   выйти не в чем,
вносил
           рублей на сто
                               ошибок в чертежи:
«Чего
           стесняться нам
                                       с рабочим неучем?»
А после
               тыкался по консула́м
великих
               аппетитами
                                   держав…
Докладывал,
                   что пущено на слом,
и удалялся,
                   мятенький
                                       долла́рчик сжав…
Попил чайку.
                       Дремотная тропа
назад
           ведет
                       полузакрытые глаза его…
и видит он —
                       сквозь самоварный пар
выходят
               прогнанные
                                   щедрые хозяева…
Чины и выезды…
                           текущий счет…
и женщины
                   разро́зились духами.
Очнулся…
                   Сплюнул…
                                       «На какой мне черт
работать
               за гроши
                               на их Советы хамьи?!»
И он,
           скарежен
                           классовой злобо́ю,
идет
           неслышно
                               портить вентилятор,
чтобы шахтеры
                           выли,
                                       задыхаясь по забоям,
как взаперти
                       мычат
                                       горящие телята…
Орут пласты угля́,
                           машины и сырье,
и пар
           из всех котлов
                                   свистит и валит валом.
«Вон —
           обер —
                       штаб-офицерьё
генералиссимуса
                           капитала!»

Владимир Маяковский

Помпадур

Член ЦИКа тов. Рухула Алы Оглы Ахундов
ударил по лицу пассажира в вагоне-ресторане
поезда Москва — Харьков за то, что пассажир
отказался закрыть занавеску у окна. При
составлении дознания тов. Ахундов выложил
свой циковский билет.

«Правда», № 111/394
3.
Мне неведомо,
                      в кого я попаду,
знаю только —
                      попаду в кого-то…
Выдающийся
                    советский помпадур
выезжает
               отдыхать
                             на во́ды.
Как шар,
             положенный
                                в намеченную лузу,
он
    лысой головой
                          для поворотов —
                                                    туг
и носит
           синюю
                      положенную блузу,
как министерский
                           раззолоченный сюртук.
Победу
            масс,
                    позволивших
                                        ему
надеть
           незыблемых
                              мандатов латы,
немедля
             приписал он
                                своему уму,
почел
         пожизненной
                             наградой за таланты.
Со всякой массою
                           такой
                                    порвал давно.
Хоть политический,
                            но капиталец —
                                                    нажит.
И кажется ему,
                      что навсегда
                                         дано
ему
      над всеми
                     «володеть и княжить».
Внизу
         какие-то
                      проходят, семеня, —
его
     не развлечешь
                           противною картиной.
Как будто говорит:
                           «Не трогайте
                                               меня
касанием плотвы
                          густой,
                                    но беспартийной».
С его мандатами
                        какой,
                                  скажите,
                                                риск?
С его знакомствами
                              ему
                                    считаться не с кем.
Соседу по столу,
                        напившись в дым и дрызг,
орет он:
            «Гражданин,
                               задернуть занавеску!»
Взбодрен заручками
                               из ЦИКа и из СТО,
помешкавшего
                      награждает оплеухой,
и собеседник
                    сверзился под стол,
придерживая
                    окровавленное ухо.
Расселся,
               хоть на лбу
                                теши дубовый кол, —
чего, мол,
               буду об ясняться зря я?!
Величественно
                       положил
                                    мандат на протокол:
«Прочесть
                и расходиться, козыряя!»
Но что случилось?
                           Не берут под козырек?
Сановник
              под значком
                                 топырит
                                             грудью
                                                        платье.
Не пыжьтесь, помпадур!
                                  Другой зарок
дала
        великая
                     негнущаяся партия.
Метлою лозунгов
                          звенит железо фраз,
метлою бурь
                   по дуракам подуло.
— Товарищи,
                   подымем ярость масс
за партию,
                за коммунизм,
                                     на помпадуров! —
Неизвестно мне,
                        в кого я попаду,
но уверен —
                 попаду в кого-то…
Выдающийся
                    советский помпадур
ехал
        отдыхать на во́ды.

Владимир Маяковский

Жид

Черт вас возьми,
        черносотенная слизь,
вы
  схоронились
        от пуль,
            от зимы
и расхамились —
        только спаслись.
Черт вас возьми,
тех,
  кто —
за коммунизм
       на бумаге
            ляжет костьми,
а дома
   добреет
       довоенным скотом.
Черт вас возьми,
тех,
  которые —
коммунисты
      лишь
         до трех с восьми,
а потом
    коммунизм
          запирают с конторою.
Черт вас возьми,
вас,
  тех,
кто, видя
     безобразие
           обоими глазми,
пишет
   о прелестях
         лирических утех.
Если стих
     не поспевает
           за былью плестись —
сырыми
    фразами
        бей, публицист!
Сегодня
    шкафом
        на сердце лежит
тяжелое слово —
        «жид».
Это слово
     над селами
           вороном машет.
По трактирам
       забилось
            водке в графин.
Это слово —
     пароль
         для попов,
              для монашек
  из недодавленных графинь.
Это слово
     шипело
         над вузовцем Райхелем
царских
    дней
       подымая пыльцу,
когда
   «христиане»-вузовцы
             ахали
грязной галошей
        «жида»
            по лицу.
Это слово
     слесарню
          набило до ве́рха
в день,
    когда деловито и чинно
чуть не на́смерть
         «жиденка» Бейраха
загоняла
     пьяная мастеровщина.
Поэт
  в пивной
      кого-то «жидом»
честит
   под бутылочный звон
за то, что
    ругала
       бездарный том —
фамилия
    с окончанием
           «зон».
Это слово
     слюнявит
          коммунист недочищенный
губами,
   будто скользкие
           миски,
разгоняя
    тучи
      начальственной
              тощищи
последним
     еврейским
          анекдотом подхалимским.
И начнет
    громить
        христианская паства,
только
   лозунг
      подходящий выставь:
жидов победнее,
        да каждого очкастого,
а потом
    подряд
        всех «сицилистов».
Шепоток в очередях:
          «топчись и жди,
расстрелян
      русский витязь-то…
везде…
   жиды…
      одни жиды…
спекулянты,
      советчики,
           правительство».
Выдернем
     за шиворот —
одного,
    паршивого.
Рапортуй
    громогласно,
          где он,
             «валютчик»?!
Как бы ни были
       они
         ловки́ —
за плотную
     ограду
        штыков колючих,
без различия
      наций
         посланы в Соловки.
Еврея не видел?
        В Крым!
            К нему!
Камни обшарпай ногами!
Трудом упорным
        еврей
           в Крыму
возделывает
      почву — камень.
Ты знаешь,
     язык
       у тебя
          чей?
Кто
  мысли твоей
        причина?
Встает
   из-за твоих речей
фабрикантова личина.
Буржуй
   бежал,
      подгибая рессоры,
сел
  на английской мели́;
в его интересах
       расперессорить
народы
    Советской земли.
Это классов борьба,
         но злее
             и тоньше, —
говоря короче,
сколько
    побито
       бедняков «Соломонишек»,
и ни один
     Соломон Ротшильд.
На этих Ротшильдов,
          от жира освиневших,
на богатых,
     без различия наций,
всех трудящихся,
        работавших
              и не евших,
и русских
     и евреев —
          зовем подняться.
Помните вы,
      хулиган и погромщик,
помните,
    бежавшие в парижские кабаре, —
вас,
  если надо,
       покроет погромше
стальной оратор,
        дремлющий в кобуре.
А кто,
   по дубовой своей темноте
не видя
    ни зги впереди,
«жидом»
    и сегодня бранится,
             на тех
прикрикнем
      и предупредим.
Мы обращаемся
        снова и снова
к беспартийным,
        комсомольцам,
               Россиям,
                   Америкам,
ко всему
    человеческому собранию:
— Выплюньте
       это
         омерзительное слово,
выкиньте
     с матерщиной и бранью!

Владимир Маяковский

Даешь мотор!

Тяп да ляп —
      не выйдет корабль,
а воздушный —
         и тому подавно.
Надо,
   чтоб винт
        да чтоб два крыла б,
чтоб плыл,
          чтоб снижался плавно.
А главное —
      сердце.
         Сердце — мотор.
Чтоб гнал
        ураганней ветра.
Чтоб
   без перебоев гудел,
            а то —
пешком
   с трех тысяч
         метров.
Воробьи,
      и то
      на моторах скользят.
Надо,
   сердце чтоб
         в ребра охало.
А замолк
        мотор —
         и лететь нельзя.
И на землю
      падает
         дохлый.
Если
   нужен
      мотор
         и для воробья,
без него
       обойдутся
           люди как?
Воробей
       четверку весит,
                 а я —
вешу
   пять с половиной
                 пудиков.
Это мало еще —
          человечий вес.
А машина?
      Сколько возьмет-то?!
Да еще
   и без бомб
        на войну
             не лезь,
и без мины,
      и без пулемета.
Чтоб небо
        летчик
            исколесил,
оставляя
      и ласточку сзади, —
за границей
      моторы
           в тысячи сил
строят
   тыщами
          изо дня на̀ день.
Вот
      и станут
      наши
         лететь в хвосте
на своих
      ходынских
         гробах они.
Тот же
   мчит
      во весь
           тыщесильный темп —
только
   в морду
        ядром бабахнет.
И гудят
     во французском небе
                  «Рено»,
а в английском
          «Рольс-Ройсы».
Не догонишь
        их,
             оседлав бревно.
Пролетарий,
      моторами стройся!
Если
   враз
      не сберешь —
                    не сдавайся, брат,
потрудись
         не неделю одну ты.
Ведь на первом
           моторе
                и братья Райт
пролетали
          не больше минуты.
А теперь —
      скользнут.
               Лети, догоняй!
Только
     тучи
      кидает от ветра.
Шпарят,
     даже
      не сев
         в течение дня,
по четыреста
        — в час! —
            километров.
Что̀ мотор —
      изобрел
           буржуйский ум?
Сами
   сделали
          и полетали?
Нет,
       и это чудо
          ему
по заводам
          растил
         пролетарий.
Эй,
      рабочий русский,
             в чем затор?
Власть
    в своих руках
              держа, вы —
втрое лучший
        должны
             создать мотор
для защиты
      рабочей державы.
Вот
      уже
      наступает пора та —
над полями,
      винтом тараторя,
оплываем
          Рязань
              да Саратов
на своем,
       на советском
               моторе.
Русский
     часто
        любит
           «жить на авось» —
дескать,
       вывезет кривая.
Ты
     в моторном деле
           «авоськи» брось,
заграницы
          трудом
              покрывая.
По-иному
        поставь
         работу.
Сам
       к станку
      приставься ра̀ненько.
Каждый час
      проверь
            по НОТу.
Взрасти
     слесарей
             и механиков…
Чтоб скорее
      в счастье
               настали века,
коммунисты
      идут к которым,
ежедневно
         потей
            и корпи, «Икар»,
над родным
      советским
               мотором.
Пролетарии,
      помните
             это лишь вы:
землю
   взмыли,
          чтоб с птицей сравняться ей.
Так дружней
      за мотор
             возьмись, «Большевик», —
это
     сердце
          всей авиации.
Надо —
   сердце.
      Сердце — мотор,
чтоб гнал
        ураганней ветра,
чтоб
   без перебоев гудел,
                   а то —
пешком
       с трех тысяч
             метров.
Надо,
   чтоб винт
           да чтоб два крыла б,
чтоб плыл,
       чтоб снижался плавно.
Тяп да ляп —
      не выйдет корабль,
а воздушный —
          и тому подавно.

Владимир Маяковский

Весенний вопрос

Страшное у меня горе.
Вероятно —
                  лишусь сна.
Вы понимаете,
                     вскоре
в РСФСР
              придет весна.
Сегодня
             и завтра
                          и веков испокон
шатается комната —
                              солнца пропойца.
Невозможно работать.
                                 Определенно обеспокоен.
А ведь откровенно говоря —
                                       совершенно не из-за чего беспокоиться.
Если подойти серьезно —
                                    так-то оно так.
Солнце посветит —
                           и пройдет мимо.
А вот попробуй —
                        от окна оттяни кота.
А если и животное интересуется улицей,
                           то мне
                                    это —
                                            просто необходимо.
На улицу вышел
                        и встал в лени я,
не в силах…
                  не сдвинуть с места тело.
Нет совершенно
                        ни малейшего представления,
что ж теперь, собственно говоря, делать?!
И за шиворот
                    и по носу
                                   каплет безбожно.
Слушаешь.
                 Не смахиваешь.
                                        Будто стих.
Юридически —
                     куда хочешь идти можно,
но фактически —
                        сдвинуться
                                         никакой возможности.
Я, например,
                  считаюсь хорошим поэтом.
Ну, скажем,
                 могу
                         доказать:
                                       «самогон — большое зло».
А что про это?
                     Чем про это?
Ну нет совершенно никаких слов.
Например:
                город советские служащие искра́пили,
приветствуй весну,
                           ответь салютно!
Разучились —
                     нечем ответить на капли.
Ну, не могут сказать —
                                ни слова.
                                             Абсолютно!
Стали вот так вот —
                           смотрят рассеянно.
Наблюдают —
                     скалывают дворники лед.
Под башмаками вода.
                                Бассейны.
Сбоку брызжет.
                       Сверху льет.
Надо принять какие-то меры.
Ну, не знаю что, —
                        например:
                                       выбрать день
                                                           самый синий,
и чтоб на улицах
                        улыбающиеся милиционеры
всем
        в этот день
                        раздавали апельсины.
Если это дорого —
                         можно выбрать дешевле,
                                                              проще.
Например:
               чтоб старики,
                                 безработные,
                                                   неучащаяся детвора
в 12 часов
               ежедневно
                              собирались на Советской
площади,
             троекратно кричали б:
                                             ура!
                                                   ура!
                                                         ура!
Ведь все другие вопросы
                                    более или менее ясны́.
И относительно хлеба ясно,
                                       и относительно мира ведь.
Но этот
           кардинальный вопрос
                                           относительно весны
нужно
         во что бы то ни стало
                                       теперь же урегулировать.

Владимир Маяковский

Богомольное

Большевики
                   надругались над верой православной.
В храмах-клубах —
                          словесные бои.
Колокола без языков —
                                  немые словно.
По божьим престолам
                                 похабничают воробьи.
Без веры
              и нравственность ищем напрасно.
Чтоб нравственным быть —
                                         кадилами вей.
Вот Мексика, например,
                                  потому и нравственна,
что прут
            богомолки
                             к вратам церквей.
Кафедраль —
                  богомольнейший из монашьих
                                                           институтцев.

Брат «Notre Dame’a»
                             на площади, —
                                                   а около,
запружена народом,
                             «Площадь Конституции»,
в простонародии —
                            «Площадь Со́кола».
Блестящий
                двенадцатицилиндровый
                                                      Пакард
остановил шофер,
                           простоватый хлопец.
— Стой, — говорит, —
                               помолюсь пока… —
донна Эсперанца Хуан-де-Лопец.
Нету донны
                 ни час, ни полтора.
Видно, замолилась.
                             Веровать так веровать.
И снится шоферу —
                            донна у алтаря.
Парит
         голубочком
                           душа шоферова.
А в кафедрале
                      безлюдно и тихо:
не занято
              в соборе
                           ни единого стульца.
С другой стороны
                          у собора —
                                         выход
сразу
        на четыре гудящие улицы.
Донна Эсперанца
                           выйдет как только,
к донне
            дон распаленный кинется.
За угол!
            Улица «Изабелла Католика»,
а в этой улице —
                        гостиница на гостинице.
А дома —
              растет до ужина
свирепость мужина.
У дона Лопеца
терпенье лопается.
То крик,
            то стон
испускает дон.
Гремит
           по квартире
                              тигровый соло:
— На восемь частей разрежу ее! —
И, выдрав из уса
                        в два метра волос,
он пробует
                сабли своей остриё.
— Скажу ей:
                 «Ина́че, сеньора, лягте-ка!
Вот этот
            кольт
                      ваш сожитель до гроба!» —
И в пумовой ярости
                             — все-таки практика! —
сбивает
            с бутылок
                            дюжину пробок.
Гудок в два тона —
                            приехала донна.
Еще
      и рев
              не успел уйти
за кактусы
                 ближнего поля,
а у шоферских
                      виска и груди
нависли
            клинок и пистоля.
— Ответ или смерть!
                              Не вертеть вола!
Чтоб донна
                 не могла
                               запираться,
ответь немедленно,
                             где была
жена моя
              Эсперанца? —
— О дон-Хуан!
                   В вас дьяволы зло́бятся.
Не гневайте
                   божью милость.
Донна Эсперанца
                           Хуан-де-Лопец
сегодня
           усердно
                        молилась.

Владимир Маяковский

Декрет о натуральном налоге на хлеб, картофель и масличные семена

1.
Вот налог крестьянский на́ год:
нынче вдвое меньше тягот.
2.
На хозяйство приналяжешь, —
втрое легче станет даже.
При разверстке в прошлый год
ведь собрали столько вот.
При разверстке столько отдал
чуть не в половину года.
3.
Словом, так или иначе
будут лишки после сдачи.
4.
И с картошкой легче много,
вдвое легче от налога.
Меньше этого иль выше
и в картошке будет лишек.
5.
Ты картошки этой часть
дома с ешь с семейством всласть.
6.
А другую часть на воз
навалил и в город свез.
7.
Хоть разверстка была для крестьянства
клеткою, да пришлось установить повинность этакую.
Пришлось такой тяжелой ценой
армию кормить, измученную войной.
8.
А вот почему налогу каждое хозяйство радо:
в налоге этом одиннадцать разрядов.
А более правильных расчетов ради
7 групп в каждом разряде.Если с клеткой способ разверстки схож,
то налог на дворец похож.
77 во дворце покоев.
Ищи помещение, подходящее какое.
А комнат в нем 7
7.
Справедливое помещение найдется всем.
9.
Чтобы взялись все за труд,
ото всех налог берут.
Коль крестьянам город нужен,
дай ему обед и ужин.1
0.
Чтоб налог вам в тягость не́ был,
засевайте больше хлеба.
Чтоб росли излишки ваши,
засевайте больше пашни.1
1.
Чтоб больше положенного не взыскали никакие лица,
установлена точная налоговая таблица.
Способ употребления таблицы таков:
скажем, у тебя 15 десятин пашни на 5 едоков.1
2.
Значит, десятин на каждого три.
В пятом пункте, трехдесятинник, смотри.1
3.
Затем прикинь размер урожая.
Скажем, 28 пудов десятина рожает.
Налог твой
тебе укажет разряд второй.1
4.
По этому разряду
в пятой группе
стоит четыре пуда.
И никто в мире
с десятины не возьмет больше, чем четыре.
А с трех готовь
12 пудов.1
5.
А сколько всего должны взять?
Помножьте 12 на 
5.
Или, если будет 4 с десятины сдаваться,
значит, с пятнадцати десятин
должно 60 государству идти.1
6.
В свете дурней много больно.
Эти дурни недовольны:
— Чем я больше жну и сею,
тем с моей работой всеюя же больше и плачу.
Я работать не хочу.
Зря не буду тратить труд,
лучше землю пусть берут. —1
7.
Бросить труд расчета нету.
Ты прикинь-ка цифру эту.
При урожае в 58 пудов,
однодесятинник, 3 пуда готовь.1
8.
А у кого больше 4 десятин,
у того с десятины десять будет идти.
С 4-х же, значит, 40 сдается,
а 198 пудов себе остается.
Хоть три пуда платить и легко,
да остается себе 55 всего.
Больше сеешь — больше дашь
и остаток больше ваш.2
0.
Кто не смотрит дальше носа, засевает только просо.
Хоть раздетым ходит он,
а не хочет сеять лен.2
1.
Чтоб засеивался лихо,
лен одним,
другим гречиха.
В поощрение при сдаче
могут их равнять иначе.
Льготы все на этот год
вам об явит Наркомпрод.2
2.
Какой налог лежит на ком?
Размер налога устанавливает волисполком.
А за правильностью смотрит сельский совет.
Если же эти органы работают не по декрету,
то к ответственности привлекают за неправильность эту.2
3.
Хозяйство, в котором пашни не больше десятины имеется,
с такого хозяина ничего не берется, разумеется.2
4.
Освобождение других плательщиковнигде не может быть разрешено,
кроме
как в Совнаркоме.
Если у кого хлеба много,
а налоги платить не хочет,
разумеется, таким в Совнарком не надо лезть.2
5.
В Совнарком обращаются только тогда,
когда настоящая нужда есть.
Скажем, такая-то деревня
внести налог рада,
да хлеб весь перебило градом.2
6.
Вот такая с бумагою идти может.
С такой Совнарком налог сложит.

Владимир Маяковский

Маяковская галерея

Пуанкаре
    Мусье!
       Нам
         ваш
необходим портрет.
          На фотографиях
ни капли сходства нет.
Мусье!
   Вас
     разница в деталях
              да не вгоняет
                    в грусть.
Позируйте!
     Дела?
        Рисую наизусть.
По политике глядя,
Пуанкаре
     такой дядя. —
Фигура
    редкостнейшая в мире —
поперек
    себя шире.
Пузо —
   ест до́сыта.
Лысый.
Небольшого роста —
чуть
  больше
      хорошей крысы.
Кожа
   со щек
       свисает,
           как у бульдога.
Бороды нет,
      бородавок много.
Зубы редкие —
       всего два,
но такие,
    что под губой
           умещаются едва.
Физиономия красная,
           пальцы — тоже:
никак
   после войны
         отмыть не может.
Кровью
    двадцати миллионов
              и пальцы краснеют,
                        и на
волосенках,
      и на фрачной коре.
Если совесть есть —
          из одного пятна
крови
   совесть Пуанкаре.
С утра
   дела подают ему;
пересматривает бумажки,
             кровавит папки.
Потом
   отдыхает:
        ловит мух
и отрывает
      у мух
         лапки.
Пообрывав
      лапки и ножки,
едет заседать
       в Лигу наций.
Вернется —
      паклю
          к хвосту кошки
привяжет,
     зажжет
         и пустит гоняться.
Глядит
    и начинает млеть.
В голове
     мечты растут:
о, если бы
     всей земле
паклю
    привязать
         к хвосту?!
Затем —
    обедает,
        как все люди,
лишь жаркое
       живьем подают на блюде.
Нравится:
     пища пищит!
Ворочает вилкой
        с медленной ленью:
крови вид
     разжигает аппетит
и способствует пищеваренью.
За обедом
     любит
        полакать
молока.
Лакает бидонами, —
          бидоны те
сами
   в рот текут.
Молоко
    берется
        от рурских детей;
молочница —
      генерал Дегут.
Пищеварению в лад
переваривая пищу,
любит
   гулять
по дороге к кладбищу.
Если похороны —
         идет сзади,
тихо похихикивает,
         на гроб глядя.
Разулыбавшись так,
Пуанкаре
     любит
        попасть
            под кодак.
Утром
   слушает,
       от восторга горя, —
газетчик
    Парижем
         заливается
              в мили:
— «Юманите»!
       Пуанкаря
последний портрет —
          хохочет
              на могиле! —
От Парижа
     по самый Рур —
смех
   да чавк.
Балагур!
Весельчак!
Пуанкаре
     и искусством заниматься тщится.
Пуанкаре
     любит
        антикварные вещицы.
Вечером
     дает эстетике волю:
орамив золотом,
        глазками ворьими
любуется
     траченными молью
Версальским
       и прочими догово́рами.
К ночи
   ищет развлечений потише.
За день
    уморен
        делами тяжкими,
ловит
   по очереди
        своих детишек
и, хохоча
    от удовольствия,
            сечет подтяжками.
Похлестывая дочку,
          приговаривает
                 меж ржаний:
— Эх,
   быть бы тебе
         Германией,
               а не Жанной! —
Ночь.
   Не подчиняясь
          обычной рутине —
не ему
   за подушки,
         за одеяла браться, —
Пуанкаре
     соткет
        и спит
           в паутине
репараций.
Веселенький персонаж
держит
    в ручках
        мир
          наш.
Примечание.

Мусье,
   не правда ли,
          похож до нити?!
Нет?
   Извините!
Сами виноваты:
        вы же
не представились
         мне
           в мою бытность
                   в Париже.