Ни силы, ни красы в скрипучем этом беге...
Ох, как же тесно нам в прокуренном ковчеге!
Кругом играет мир горами черных волн,
Акулы тяжело резвятся;
Нелепый наш ковчег со дна до крыши полн
Отчаянных галлюцинаций.
Иллюминатор наглухо закрыт, и ночь,
Фантазия свинцовых ставень,
Светло, свежо и тихо. Первый снег.
Вот он пестрит помолодевший воздух,
Вот он густой вуалью прикрывает
Мое похолодевшее окно.
И медленно снимаются с земли,
И за окном плывут, не проплывая,
Привычные дома, привычный купол.
Быть может, город в небо улетит,
И станет видно далеко – далеко:
До Крыма, до Урала, до Карпат...
На тротуарах дворники застыли;
Мороз без снега, каменная ночь…
Дыханье перехватывает пылью
И легкие расхлестывает прочь.
Какая ночь? Осенний день, и ветер
Гоняет пыль по мерзлым пустырям.
Заходят в город верткие, как плети,
Смерчи, и робко жмутся к фонарям.
На осеннем пустыре
От гулких площадей все шире и все выше
Протягивалась ночь, охватывала крыши.
Конторы и склады закрыты на засов.
В автобусах простор. Все дома. Шесть часов.
Еще в театрах пыль и дремлющие стулья.
Всем ехать некуда. Квартиры — словно ульи.
Усталый тротуар разлегся отдыхать
И ждет семи часов. С семи пойдут опять.
Уж не о том ли мне томиться,
Что нам забвенье суждено,
Что в нашей келье, как в темнице,
Решеткой забрано окно?
И не о том ли плакать буду,
Что без восторгов и льстецов
Мы груду взгромоздим на груду
Никем не читанных стихов?
– Я не ропщу и не тоскую,
Не служивал царю мой дальний пращур,
С веселыми товарищами в Греки
На легких ушкуях не гнал товаров,
По перелогам пней не корчевал.
Он не ходил с рогатиной на зверя,
Не сеял в землю будущего хлеба,
И ни с кого не собирал оброков,
И никому оброка не платил.
Поэт думал:
«Да ну, довольно мне старья!
Театры, девки, луны городские,
Сорочки, запахи и перекрестки,
Смех, кучера, витрины и убийства –
Всей этой дрянью я по горло сыт,
И к чорту!
А, будь что будет!.. наплевать на все...
Не ускоряй, шофер – ведь это хулиганство!
Смотри, не выдержит мотор!
В предельных скоростях сжимается пространство
И надвигается в упор.
Но руль – уже не руль. Рейсфедером событий,
По краюшку срезая ход,
Ведет он наш чертеж по смысловой орбите
В тугой и тяжкий поворот.
Как трепетный свет догоревшей свечи
Перед самым концом во весь рост встает
И желтые топит во мрак лучи —
Так вспыхнул в нас умирающий род.
О, прочная завязь предков моих!
О, крепкие люди в двенадцать сынов!
Гущиной вашей крови гудит мой стих,
И звенит в ушах от ваших снов.
Кто современника, кто сверстника поймет?
Увы, безгласен ты, мой бедный современник!
В моих глухих стихах твой тяжкий дух поет,
О, времени родного пленник!
Я пленник времени — как сверстника понять? —
Я только певчий дух немого поколенья.
Как звонкой немотой расправить и связать
Твои растерянные звенья?
Растет и крепнет дуб — но первой кривизны
Не изменяют в нем ни годы, ни природа.
Мы крепнем и растем — но все искривлены
Исконной памятью тринадцатого года.
На будущее тень откинуть ищем мы,
Торопим мы стихом ленивую Аврору —
То тень былых утех, то тень былой тюрьмы —
Près du pass? luиsant dеmaиn еst иncolorе.
Уходят в прошлое ночные разговоры,
Большую тишину наращивает город,
На мягких площадях лучится крупный снег.
Я все перезабыл, чему учился в школе,
Меня по улицам ведет чужая воля,
И шага ходкого приятен мне разбег.
В притихшем городе и весело и пусто,
И мягко под ногой, и хорошо ступать;
Затем что как никто, я изучил искусство
Все те же площади, все те же мостовые,
Все тот же первый снег. Довольно. Мы — живые.
Я знаю дрожь стиха, и слово для меня
Заменой времени выращивает годы.
Так вырывается, под пальцами звеня,
Бессмысленный тростник из омута природы.
И неестественный плывет кругами звук
Над мертвым озером, над млеющим болотом,
Они умели долгое время таиться
в реках и дышать свободно
посредством сквозных тростей,
выставляя конец их на поверхность воды.Карамзин, И. Г. Р., т. И.
Густое небо, зной полдневный,
И солнце – равнодушный глаз,
Не торопящийся, не гневный –
Все, все выслеживает нас.
О, как природа беспощадна.
Еще я не вышел в дорогу мою
И места не знаю на свете,
Еще хоть куда я могу повернуть
Мою неразменную силу —
А память уже настигает меня
И топит в отложенной воле,
Уже молодые встают из-за нас
И нашу кончину торопят.
Глухой гримасою землетрясенья
Еще искажено лицо земли,
И отгулом вчерашних катастроф
Еще невольно вздрагивает сердце.
И человечество, под голым небом
Голодный, голый, выгнанный Адам,
Дрожит на налетающем ветру,
На только что осевшем континенте.
Судьба неуемна, и жизнь долга,
Упорства во мне — ни крохи.
Научили меня одному — не лгать
И писать тугие стихи.
Я это умею, но я не горжусь:
Умею — но что с того?
Не лгать, а резать — нужно ножу,
А тугие стихи — баловство.
Иногда я кажусь себе ошибкой вкуса.
Взгляните в мой паспорт: столько-то лет,
Рост — средний, волосы — русые,
Особые приметы — поэт.
И приметой этой постоянно гонимый,
Я тащусь мимо счастья и спокойного труда,
Мимо собственной любви и судьбы своей мимо,
Спотыкаясь, оступаясь, неизвестно куда.
Седеют ивы желтым,
Седеют клены красным,
А человек седеет
Пустым и очень нервным.
Есть временная старость —
Не хуже настоящей —
Когда надоедают
И отдых и работа.
Падучая звезда прошила наш предел
Широкомедленным размахом.
Свое всегдашнее задумать я успел,
И озираюсь с тайным страхом.
Да, звезды прочные все так же держат ночь,
И нет ни ветра, ни порыва.
Ужели страсть моя умчалась с нею прочь,
С нечаянной, с неторопливой?
Остался дома я. Закончен день.
Ушли знакомые. Ложится тень.
Перо покорное лежит в руке —
Дорогая торная моей тоске.
Как тихо в комнаете. Спокойный свет.
Все думы прожиты. Спасенья нет.
Ушли знакомые. Ушли года.
Остался дома я. А то куда?
Я не с тобой одним на свете связан:
Со многими бродил я до зари,
Заветными мечтами засевая
Ночные тротуары.
Но никто
Не знал, как ты, о чем живу я тайно.
Не знамя — нас связует общий образ.
Мы понесем его не над собой,
А на себе, как носят крест нательный,
Своей рубашки ближе к телу.
Не мрак – бессветная и неживая мга:
Ни искры никогда, нигде не трепыхалось.
Законченный в себе, не чувствует врага
Недвижно выверенный хаос.
Как зверь перед прыжком, в углу присела страсть
И целится разять безмысленные воды –
Но в каменной ночи бездействие и власть
Неорганической природы.
Нам, нам с тобой не знать, мой друг,
Что нежность самой нежной кожи,
Что нежность самых легких рук,
И нежность – не одно и то же!
Но чем я смою с губ моих
Твое немое колыханье,
Но чем сотру я с них касанье
Едва заметных рук твоих?
Ужели жалеть о лете
Когда молодая осень
Развесила желтые плети,
Деревьев седые волосья?
Что в листьях? Не для того ли
И травы растут по воле,
Чтоб после созрелое семя
Носило по ветру время?