Владимир Маяковский - стихи про правду

Найдено стихов - 7

Владимир Маяковский

Реклама, 1928

Газета «Пионерская правда»Стой!
Предлагаю
не в шутку,
а вправду
подписаться на
«Пионерскую правду».

Владимир Маяковский

Коммунисты, все руки тянутся к вам…

1.
Коммунисты, все руки тянутся к вам,
ждут — революция? Не она ли?
Не красная ль к нам идет Москва,
звеня в Интернационале?!
2.
Известие за известием, революция, борьба,
забастовка железнодорожных линий…
Увидели в Берлине большевика, а не раба —
бьет буржуев в Берлине.
3.
Ломая границ узы,
шагая горами веков,
и к вам придет, французы,
красная правда большевиков.
4.
Все к большевизму ведут пути,
не уйти из-под красного вала,
Коммуне по Англии неминуемо пройти,
рабочие выйдут из подвалов.
5.
Что для правды волн ворох,
что ей верст мерка!
В Америку Коммуна придет. Как порох,
вспыхнет рабочая Америка.
6.
Есть ли страна, где рабочих нет,
где нет труда и капитала?!
Рабочее сердце в каждой стране
большевистская правда напитала.
7.
Не пощадит никого удар,
дней пройдет гряда,
и будут жить под властью труда
все страны и все города.
8.
Не страшны никакие узы.
Эту правду не задуть, как солнце никогда
ни один не задует толстопузый!

Владимир Маяковский

Товарищ Чичерин и тралеры отдает и прочее…

[· · · · · ·]товарищ Чичерин*         и тралеры отдает*                     и прочее.
Но поэту
    незачем дипломатический такт.
Я б
      Керзону
        ответил так:
— Вы спрашиваете:
         «Тралеры брали ли?»
Брали тралеры.
Почему?
Мурман бедный.
         Нужны ему
дюже.
Тралер
    до того вещь нужная,
что пришлите
            хоть сто дюжин,
все отберем
        дюжину за дюжиною.
Тралером
    удобно
         рыбу удить.
А у вас,
    Керзон,
         тралерами хоть пруд пруди.
Спрашиваете:
             «Правда ли
              подготовителей восстаний
поддерживали
         в Афганистане?»
Керзон!
    До чего вы наивны,
              о боже!
И в Персии
        тоже.
Известно,
    каждой стране
в помощи революционерам
              отказа нет.
Спрашиваете:
           «Правда ли,
                что белых
                    принимают в Чека,
а красных
    в посольстве?»
Принимаем —
             и еще как!
Русские
    неподражаемы в хлебосольстве.
Дверь открыта
             и для врага
              и для друга.
Каждому
    помещение по заслугам.
Спрашиваете:
           «Неужели
            революционерам
суммы идут из III Интернационала?»
Идут.
         Но [· · · · · ·][· · · · · ·]ало.
Спрашиваете:
           «А воевать хотите?»
                 Господин Ке́рзон,
бросьте
    этот звон
         железом.
Ступайте в отставку!
         Чего керзоните?!
Наденьте галоши,
         возьмите зонтик.
И,    по стопам Ллойд-Джорджиным*, гуляйте на даче,
         занимайтесь мороженым.
А то
       жара
    действует на мозговые способности.
На слабые
    в особенности.
Г-н Керзон,
        стихотворение это
не считайте
        неудовлетворительным ответом.
С поэта
             взятки
гладки.
1923 г.

Владимир Маяковский

Рабочий корреспондент

Пять лет рабочие глотки поют,
века воспоет рабочих любовь —
о том,
как мерили силы
в бою —
с Антантой,
вооруженной до зубов.
Буржуазия зверела.
Вселенной мощь —
служила одной ей.
Ей —
танков непробиваемая толщь,
ей —
миллиарды франков и рублей.
И,
наконец,
карандашей,
перьев леса́
ощетиня в честь ей,
лили
тысячи буржуазных писак —
деготь на рабочих,
на буржуев елей.
Мы в гриву хлестали,
мы били в лоб,
мы плыли кровью-рекой.
Мы взяли
твердыню твердынь —
Перекоп
чуть не голой рукой.
Мы силой смирили силы свирепость.
Избита,
изгнана стая зве́рья.
Но мыслей ихних цела крепость,
стоит,
щетинит штыки-перья.
Пора последнее оружие отковать.
В руки перо берем.
Пора —
самим пером атаковать!
Пора —
самим защищаться пером.
Исписывая каракулью листов клочья,
с трудом вытягивая мыслей ленты, —
ночами скрипят корреспонденты-рабочие,
крестьяне-корреспонденты.
Мы пишем,
горесть рабочих вобрав,
нас затмит пустомелей лак ли?
Мы знаем:
миллионом грядущих правд
разрастутся наши каракули.
Враг рабочим отомстить рад.
У бюрократов —
волнение.
Сыпет
на рабочих
совбюрократ
доносы
и увольнения.
Видно, верно бьем,
видно, бить пора!
Под пером
кулак дрожит.
На мушку берет героя пера.
На героя
точит ножи.
Что ж! —
и этот нож отведем от горл.
Вновь
согнем над письмом плечища.
Пролетарский суд
кулака припер.
И директор
«Правдой» прочищен.
В дрожь вгоняя врагов рой,
трудящемуся защита дружья,
да здравствует
красное
рабочее перо —
нынешнее наше оружие!

Владимир Маяковский

Шутка, похожая на правду

Скушно Пушкину.
         Чугунному ропщется.
Бульвар
    хорош
       пижонам холостым.
Пушкину
    требуется
         культурное общество,
а ему
   подсунули
        Страстной монастырь.
От Пушкина
     до «Известий»
            шагов двести.
Как раз
    ему б
       компания была,
но Пушкину
     почти
        не видать «Известий» —
мешают
    писателю
         чертовы купола.
Страстной
     попирает
          акры торцов.
Если бы
    кто
      чугунного вывел!
Там
  товарищ
       Степанов-Скворцов
принял бы
     и напечатал
           в «Красной ниве».
Но между
     встал
        проклятый Страстной,
всё
  заслоняет
       купол-гру́шина…
А «Красной ниве»
        и без Пушкина красно́,
в меру красно
       и безмерно скушно.
«Известиям»
      тоже
         не весело, братцы,
заскучали
     от Орешиных и Зозуль.
А как
  до настоящего писателя добраться?
Страстной монастырь —
           бельмом на глазу.
«Известиям»
      Пушкина
          Страстной заслонил,
Пушкину
    монастырь
          заслонил газету,
и оба-два
     скучают они,
и кажется
     им,
       что выхода нету.
Возрадуйтесь,
       найден выход
              из
положения этого:
снесем Страстной
         и выстроим Гиз,
чтоб радовал
       зренье поэтово.
Многоэтажься, Гиз,
         и из здания
слова
   печатные
        лей нам,
чтоб радовались
        Пушкины
            своим изданиям,
роскошным,
      удешевленным
             и юбилейным.
И «Известиям»
        приятна близость.
Лафа!
   Резерв товарищам.
Любых
    сотрудников
          бери из Гиза,
из этого
    писательского
           резервуарища.
Пускай
    по-новому
         назовется площадь,
асфальтом расплещется,
            и над ней —
страницы
     печатные
          мысль располощут
от Пушкина
      до наших
           газетных дней.
В этом
   заинтересованы
           не только трое,
займитесь стройкой,
          зря не временя́,
и это,
   увидите,
       всех устроит:
и Пушкина,
     и Гиз,
        и «Известия»…
               и меня.

Владимир Маяковский

Который из них?

Товарищами
       были они
по крови,
     а не по штатам.
Под рванью шинели
           прикончивши дни,
бурчали
     вдвоем
         животом одним
и дрались
     вдвоем
         под Кронштадтом.
Рассвет
    подымался
          розоволик.
И в дни
    постройки
          и ковки
в два разных конца
          двоих
              развели
губкомовские путевки.
В трущобе
      фабричной
            первый корпел,
где путалась
       правда
           и кривда,
где стон
     и тонны
         лежат на горбе
переходного периода.
Ловчей
    оказался
         второй удалец.
Обмялся
     по форме,
          как тесто.
Втирался,
     любезничал,
            лез
и долез
    до кресла
         директора треста.
Стенгазнул
      первый —
            зажим тугой!
И черт его
      дернул
         водить рукой, —
смахнули,
     как бы и нет.
И первый
     через месяц-другой
к второму
     вошел в кабинет.
«Товарищ…
      сколько мы…
             лет и зим…
Гора с горою…
        Здоро́во!»
У второго
     взгляд —
          хоть на лыжах скользи.
Сидит
   собакой дворовой.
«Прогнали, браток…
           за што? —
                 не пойму.
Хоть в цирке
       ходи по канату».
«Товарищ,
      это
        не по моему
ведомству
      и наркомату».
«Ты правде,
      браток,
          а не мне пособи,
вгрызи
    в безобразие
           челюсть».
Но второй
      в ответ
          недовольно сопит,
карандашом ощерясь:
«А-а-а!
    Ты за протекцией.
             Понял я вас!»
Аж камень
      от гнева
           завянет.
«Как можно,
       без всяких
             протекций
                   явясь,
просить о протекции?
            Занят».
Величественные
         опускает глаза
в раскопку
      бумажного клада.
«Товарищ,
      ни слова!
           Я сказал,
и…
  прошу не входить
           без доклада».
По камню парень,
          по лестнице
                вниз.
Оплеван
     и уничтожен.
«Положим, братцы,
          что он —
               коммунист,
а я, товарищи,
        кто же?»
В раздумьи
      всю ночь
           прошатался тенью,
а издали,
     светла,
нацелилась
      и шла к учреждению
чистильщика солнца
           метла.

Владимир Маяковский

Свидетельствую

Вид индейцев таков:
пернат,
    смешон
        и нездешен.
Они
  приезжают
       из первых веков
сквозь лязг
     «Пенсильвэниа Стейшен».
Им
  Кулиджи
       пару пальцев суют.
Снимают
     их
       голливудцы.
На крыши ведут
       в ресторанный уют.
Под ними,
     гульбу разгудевши свою,
нью-йоркские улицы льются.
Кто их радует?
       чем их злят?
О чём их дума?
       куда их взгляд?
Индейцы думают:
        «Ишь —
            капитал!
Ну и дома застроил.
Всё отберём
      ни за пятак
при
  социалистическом строе.
Сначала
    будут
       бои клокотать.
А там
   ни вражды,
         ни начальства!
Тишь
   да гладь
       да божья благодать —
сплошное луначарство.
Иными
    рейсами
        вспенятся воды;
пойдут
    пароходы зажаривать,
сюда
   из Москвы
        возить переводы
произведений Жарова
И радио —
     только мгла легла —
правду-матку вызвенит.
Придёт
    и расскажет
          на весь вигвам,
в чём
   красота
       жизни.
И к правде
     пойдёт
        индейская рать,
вздымаясь
     знаменной уймою…»
Впрочем,
    зачем
       про индейцев врать?
Индейцы
    про это
        не думают.
Индеей думает:
       «Там,
          где черно
воде
   у моста в оскале,
плескался
     недавно
         юркий челнок
деда,
   искателя скальпов.
А там,
   где взвит
       этажей коробок
и жгут
   миллион киловатт, —
стоял
   индейский
        военный бог,
брюхат
   и головат.
И всё,
   что теперь
        вокруг течет,
всё,
  что отсюда видимо, —
всё это
    вытворил белый чёрт,
заморская
      белая ведьма.
Их
  всех бы
      в лес прогнать
             в один,
и мы чтоб
     с копьём гонялись…»
Поди
   под такую мысль
           подведи
классовый анализ.
Мысль человечья
        много сложней,
чем знают
     у нас
        о ней.
Тряхнув
    оперенья нарядную рядь
над пастью
      облошаделой,
сошли
   и — пока!
       пошли вымирать.
А что им
    больше
        делать?
Подумай
    о новом агит-винте.
Винти,
   чтоб задор не гас его.
Ждут.
   Переводи, Коминтерн,
расовый гнев
       на классовый.