Владимир Маяковский - стихи про машину

Найдено стихов - 10

Владимир Маяковский

Крестьянин, ты даешь рабочему хлеба пуд… (РОСТА №229)

1.
Крестьянин, ты даешь рабочему хлеба пуд.
2.
Рабочие тебе машины пришлют.
3.
Книги пришлют.
4.
Книга присланная тебя научит, как землю обрабатывать лучше.
5.
Ты эту книгу изучишь.
6.
Ты этой машиной запашешь.
7.
И в результате на каждый пуд — два пудатебе прибавки будет.

Владимир Маяковский

Рабочий! (РОСТА №735)

1.
Часто ворчишь: «Сижу я без хлеба».
2.
Что же сделать, чтобы ты голоден не был?
3.
183 миллиона десятин пустуют.
4.
Надо их засеять.
5.
Раскинуть хозяйств сеть густую.
6.
Для обработки нужно послать людей и машин.
7.
Поезда для этого пустить спеши!
8.
Поедут работники и машины в вагонах
9.
и с пустующих земель горы хлеба нагонят.

Владимир Маяковский

Технике внимание видать ли?

Коммуну,
     сколько руками ни маши,
не выстроишь
       голыми руками.
Тысячесильной
        мощью машин
в стройку
     вздымай
          камень!
Выместь
     паутину и хлам бы!
Прорезать
     и выветрить
           копоть и гарь!
Помни, товарищ:
        электрическая лампа —
то же,
   что хороший
         стих и букварь.
Мы
  прославляли
        художников и артистов…
А к технике
      внимание
           видать ли?
На первое
     такое же
         место выставь —
рабочих,
    техников,
         изобретателей!
Врывайся
     в обывательские
             норы мышиные,
лозунгом
     новым
         тряся и теребя.
Помни,
    что, встряхивая
            быт
              машиною,
ты
  продолжаешь
         дело Октября.

Владимир Маяковский

Смотри! (РОСТА №944)

1.
Эй! Шахтер-приискатель!
2.
Раньшезолото твое
шло буржуям в брючки.
3.
Раньшезолото твое
украшало буржуек ручки.
4.
А сам тыходил гол.
5.
И все-таки работал, работал
и работал, как вол.
6.
Теперьреспублика золото берет.
7.
Для того, чтоб буржуям заткнуть рот.
8.
Чтоб разбойники не напалина твой дом,
9.
чтоб Россиямирным занялась трудом.1
0.
На золото получим машины.1
1.
Машинами твое же хозяйство возродится.1
2.
Будет на тебя работать, чтоб ты насытиться смог,
чтоб ты же мог рядиться.1
3.
Золото пойдет на то, чтоб тебя же спасти от нищеты.1
4.
Шахтер! Отчего же лодырничаешь ты?

Владимир Маяковский

Теоретики

С интеллигентским
         обличием редьки
жили
  в России
      теоретики.
Сидя
   под крылышком
           папы да мамы,
черепа
   нагружали томами.
Понаучив
    аксиом
        и формул,
надевают
     инженерскую форму.
Живут, —
   возвышаясь
        чиновной дорогою,
машину
    перчаткой
         изредка трогая.
Достигнув окладов,
         работой не ранясь,
наяривает
     в преферанс.
А служба что?
      Часов потеря.
Мечта
   витает
      в высоких материях.
И вдруг
   в машине
        поломка простая, —
профессорские
       вз ерошит пряди он,
и…
  на поломку
       ученый,
           растаяв,
смотрит так,
      как баран на радио.
Ты хочешь
     носить
        ученое имя —
работу
   щупай
      руками своими.
На книги
    одни —
       ученья не тратьте-ка.
Об единись,
      теория с практикой!

Владимир Маяковский

Стих как бы шофера

Граждане,
     мне
        начинает казаться,
что вы
   недостойны
         индустриализации.
Граждане дяди,
        граждане тети,
Автодора ради —
        куда вы прете?!
Сто́ит
   машине
       распрозаявиться —
уже
  с тротуара
       спорхнула девица.
У автомобильного
         у колесика
остановилась
       для пудрения носика.
Об едешь мостовою,
а рядом
    на лужище
с «Вечерней Москвою»,
встал совторгслужащий.
Брови
   поднял,
из ноздри —
      волосья.
«Что
   сегодня
идет
   в «Коло́ссе»?
Об ехали этого,
        других догнали.
Идут
   какие-то
       две канальи.
Трепать
    галоши
походкой быстрой ли? ,
Не обернешь их,
и в ухо
   выстрелив.
Спешишь —
      не до шуток! —
и с прытью
      с блошиною
в людской
     в промежуток
вопьешься машиною.
И упрется
     радиатор
в покидающих театр.
Вам ехать надо?
        Что ж с того!
Прижат
    мужчина к даме,
идут
   по пузу мостовой
сомкнутыми рядами.
Во что лишь можно
(не язык —
     феерия!)
в момент
     обложена
вся шоферия.
Шофер
    столкновеньям
            подвел итог:
«Разинь
    гудок ли уймет?!
Разве
   тут
     поможет гудок?!
Не поможет
      и
       пулемет».
Чтоб в эту
     в самую
         в индустриализацию
веры
   шоферия
        не теряла,
товарищи,
     и в быту
         необходимо взяться
за перековку
       человеческого материала.

Владимир Маяковский

Продолжение прогулок из улицы в переулок

Стой, товарищ!
Ко всем к вам
доходит
«Рабочая Москва».
Знает
каждый,
читающий газету:
нет чугуна,
железа нету!
Суются тресты,
суются главки
в каждое место,
во все лавки.
А на Генеральной,
у Проводниковского дома —
тысяча пудов
разного лома.
Надорветесь враз-то —
пуды повзвесьте!
Тысяч полтораста,
а то
и двести.
Зѐмли
слухами полны́:
Гамбург —
фабрика луны.
Из нашего количества
железа и чугуна
в Гамбурге
вышла б
вторая луна.
Были б
тысячи в кармане,
лом
не шлепал по ногам бы.
Да, это
не Германия!
Москва,
а не Гамбург!
Лом
у нас
лежит, как бросят, —
благо,
хлеба
лом не просит.
Если б
я
начальством был,
думаю,
что поделом
я бы
кой-какие лбы
бросил бы
в чугунный лом.
Теперь
перейду
к научной теме я.
Эта тема —
Сельхозакадемия,
не просто,
а имени
Тимирязева.
Ясно —
сверху
снег да ливни,
ясно —
снизу грязь вам…
А в грязи
на аршин —
масса
разных машин.
Общий плач:
полежим,
РКИ подождем.
Разве ж
в этом режим,
чтоб ржаветь под дождем?
Для машины
дай навес —
мы
не яблоки моченые…
Что
у вас
в голове-с,
господа ученые?
Что дурню позволено —
от этого
срам
ученым малым
и профессорам.
Ну и публика!
Пожалела рублика…
Что навес?
Дешевле лука.
Сократили б техноруков,
посократили б должности —
и стройся
без задолженности!
Возвели б сарай —
не сарай,
а рай.
Ясно —
каждый
скажет так:
— Ну, и ну!
Дурак-то!
Сэкономивши пятак,
проэкономил трактор.

Владимир Маяковский

Товарищу машинистке

К пишущему
      массу исков
пред являет
      машинистка.
— Ну, скажите,
       как не злиться?..
Мы,
  в ком кротость щенья,
мы
  для юмора —
        козлицы
отпущенья.
Как о барышне,
        о дуре —
пишут,
   нас карикатуря.
Ни кухарка-де,
       ни прачка —
ей
 ни мыть,
     ни лап не пачкать.
Машинисткам-де
         лафа ведь —
пианисткой
      да скрипачкой
музицируй
      на алфа́вите.
Жизнь —
    концерт.
        Изящно,
            тонно
стукай
   в буквы «Ремингтона».
А она,
   лахудрица,
только знает —
       пудрится
да сует
    завитый локон
под начальственное око.
«Ремингтон»
      и не машина,
если
   меньше он аршина?
Как тупит он,
      как он сушит —
пишущих
     машинок
          зал!
Как завод,
     грохочет в уши.
Почерк
    ртутью
        ест глаза.
Где тут
    взяться
        барышням!
Барышня
     не пара ж нам.
Нас
  взяла
     сатира в плети.
Что —
   боитесь темы громше?
Написали бы
       куплетик
о какой-нибудь наркомше! —
Да, товарищ, —
       я
        виновен.
Описать вас
      надо внове.
Крыльями
     копирок
         машет.
Наклонилась
      низко-низко.
Переписывает
       наши
рукописи
     машинистка.
Пишем мы,
      что день был золот,
у ночей
    звезда во лбу.
Им же
   кожу лишь мозолят
тысячи
    красивых букв.
За спиною
     часто-часто
появляется начальство.
«Мне писать, мол,
         страшно надо.
Попрошу-с
     с машинкой
           на дом…»
Знаем женщин.
       Трудно им вот.
Быт рабынь
      или котят.
Не накрасишься —
         не примут,
а накрасься —
       сократят.
Не разделишь
       с ним
          уютца —
скажет
    после краха шашен:
— Ишь,
   к трудящимся суются
там…
   какие-то…
        пишмаши… —
За трудом
     шестичасовым
что им в радость,
        сонным совам?
Аж город,
     в гла́за в оба,
            сам
опять
   работой буквится, —
и цифры
     по автобусам
торчат,
    как клавиш пуговицы.
Даже если
     и комета
пролетит
     над крышей тою —
кажется
    комета эта
только
    точкой с запятою.
Жить на свете
       не века,
           и
время,
   этот счетчик быстрый,
к старости
     передвигает
дней исписанных регистры.
Без машин
     поэтам
         туго.
Жизнь поэта
      однорука.
Пишет перышком,
         не хитр.
Машинистка,
      плюнь на ругань, —
как работнице
       и другу
на́
 тебе
   мои стихи!

Владимир Маяковский

«Телевоксы»? Что такое?

Инженером Уэнслеем построен человек-автомат, названный «Телевокс». В одном из отелей Нью-Йорка состоялся на днях бал, на котором прислуживали исключительно автоматы.
Из газет.С новым бытом!
Ну и фокусы:
по нью-йоркским нарпитам
орудуют —
       «Телевоксы».
Должен сознаться,
ошарашен весь я:
что это за нация?
или
 что за профессия?
Янки увлекся.
Ну и мошенники! —
«Те-ле-воксы»
не люди —
    а машинки.
Ни губ,
   ни глаз
      и ни малейших
признаков личны́х.
У железных леших
одно
    ухо
      огромной величины.
В это
    ухо
что хочешь бухай.
Каждый
      может
      наговориться до́сыта.
Зря
 ученьем
        себя не тираньте.
Очень просто
из ясняться       на их эсперанте*.«До
 ре
      ми» —
это значит —
      — «Посудой греми!
Икру!
     Каравай!
Крой, накрывай».
Машина подходит
       на паре ножек,
выкладывает вилку,
           ложку
             и ножик.
Чисто с машиной.
       Это не люди!
На ложку
       для блеску
           плевать не будет.
«Фа
 соль
      ля,
соль
 ля
   си» —
то есть —
    «аппетиту для
гони рюмашку
      и щи неси».
Кончил.
      Благодарствую.
          «Си
            до» —
вытираю нос,
      обмасленный от с едания.
«Си — до» —
      это значит —
            до
свиданья.
«Телевокс» подает перчатки —
             «Прощай».
Прямо в ухо,
        природам на́зло,
кладу
     ему
       пятачок на чай…
Простите —
       на смазочное масло.
Обесславлен бог сам
этим «Телевоксом».
Брось,
   «творец»,
          свои чины;
люди
     здесь сочинены:
в ноздри
       вставив
       штепселя,
ходят,
     сердце веселя.
Экономия.    НОТ*.Лафа с автоматом:
ни — толкнет,
ни — обложит матом.
«Телевокс»
    развосторжил меня.
С детства
    к этой идее влекся.
О, скольких
       можно
          упразднить,
             заменя
добросовестным «Телевоксом».
Взять, например,
       бокс, —
рожа
    фонарями зацвела.
Пускай
   «Телевокса»
          дубасит «Телевокс» —
и зрелище,
    и морда цела.
Слушатели спят.
          Свернулись калачиком.
Доклады
       годами
          одинаково льются.
Пустить бы
    «Телевокс»
            таким докладчиком
и про аборт,
       и о культурной революции.
Поставь «Телевоксы» —
          и,
              честное слово,
исчезнет
      бюрократическая язва.
«Телевоксы»
        будут
       и согласовывать
и, если надо,
        увязывать.
И
   совершенно достаточно
одного «Телевокса» поджарого —
и мир
     обеспечен
         лирикой паточной
под Молчанова
         и
           под Жарова.
«Телевокс» — всемогущий.
              Скажите —
                  им
кто не заменим?
Марш, внешторговцы,
         в Нью-Йорк-Сити.
От радости
    прыгай,
          сердце-фокс.
Везите,
   везите,
      везите
изумительный «Телевокс»!
1928 г.

Владимир Маяковский

Стихотворение это

Стихотворение это —
одинаково полезно и для редактора
и для поэтов.

Всем товарищам по ремеслу:
несколько идей
о «прожигании глаголами сердец
людей».


Что поэзия?!
Пустяк.
Шутка.
А мне от этих шуточек жутко.

Мысленным оком окидывая Федерацию —
готов от боли визжать и драться я.
Во всей округе —
тысяч двадцать поэтов изогнулися в дуги.
От жизни сидячей высохли в жгут.
Изголодались.
С локтями голыми.
Но денно и нощно
жгут и жгут
сердца неповинных людей «глаголами».
Написал.
Готово.
Спрашивается — прожёг?
Прожёг!
И сердце и даже бок.
Только поймут ли поэтические стада,
что сердца
сгорают —
исключительно со стыда.
Посудите:
сидит какой-нибудь верзила
(мало ли слов в России есть?!).
А он
вытягивает,
как булавку из ила,
пустяк,
который полегше зарифмоплесть.
А много ль в языке такой чуши,
чтоб сама
колокольчиком
лезла в уши?!
Выберет…
и опять отчесывает вычески,
чтоб образ был «классический»,
«поэтический».
Вычешут…
и опять кряхтят они:
любят ямбы редактора лающиеся.
А попробуй
в ямб
пойди и запихни
какое-нибудь слово,
например, «млекопитающееся».
Потеют как следует
над большим листом.
А только сбоку
на узеньком клочочке
коротенькие строчки растянулись глистом.
А остальное —
одни запятые да точки.
Хороший язык взял да и искрошил,
зря только на обучение тратились гроши.
В редакции
поэтов банда такая,
что у редактора хронический разлив жёлчи.
Банду локтями,
дверями толкают,
курьер орет: «Набилось сволочи!»
Не от мира сего —
стоят молча.
Поэту в редкость удачи лучи.
Разве что редактор заталмудится слишком,
и врасплох удастся ему всучить
какую-нибудь
позапрошлогоднюю
залежавшуюся «веснишку».
И, наконец,
выпускающий,
над чушью фыркая,
режет набранное мелким петитиком
и затыкает стихами дырку за дыркой,
на горе родителям и на радость критикам.
И лезут за прибавками наборщик и наборщица.
Оно понятно —
набирают и морщатся.

У меня решение одно отлежалось:
помочь людям.
А то жалость!
(Особенно предложение пригодилось к весне б,
когда стихом зачитывается весь нэп.)
Я не против такой поэзии.
Отнюдь.
Весною тянет на меланхолическую нудь.
Но долой рукоделие!
Что может быть старей
кустарей?!
Как мастер этого дела
(ко мне не прицепитесь)
сообщу вам об универсальном рецепте-с.
(Новость та,
что моими мерами
поэты заменяются редакционными курьерами.)

Рецепт

(Правила простые совсем:
всего — семь.)
1.
Берутся классики,
свертываются в трубку
и пропускаются через мясорубку.
2.
Что получится, то
откидывают на решето.
3.
Откинутое выставляется на вольный дух.
(Смотри, чтоб на «образы» не насело мух!)
4.
Просушиваемое перетряхивается еле
(чтоб мягкие знаки чересчур не затвердели).
5.
Сушится (чтоб не успело перевечниться)
и сыпется в машину:
обыкновенная перечница.
6.
Затем
раскладывается под машиной
липкая бумага
(для ловли мушиной).
7.
Теперь просто:
верти ручку,
да смотри, чтоб рифмы не сбились в кучку!
(Чтоб «кровь» к «любовь»,
«тень» ко «дню»,
чтоб шли аккуратненько
одна через одну.)

Полученное вынь и…
готово к употреблению:
к чтению,
к декламированию,
к пению.

А чтоб поэтов от безработной меланхолии вылечить,
чтоб их не тянуло портить бумажки,
отобрать их от добрейшего Анатолия Васильича
и передать
товарищу Семашке.