Пугали богами.
А он говорил: «Враки!»
Твердили:
«Держи себя в рамках…»
А он посмеивался.
И в небо глядел.
И шел по земле.
И осмеливался!
И рушились рамки!
И вновь воздвигались
Светится в листьях так чудно!
Тешится солнечный луч!
Солнце в туманах играет
В рамках блуждающих туч!
Рамки подвижны, красивы...
Глянеть то в эту, то в ту,
Выставит лик свой и смотрит,
Знает свою красоту.
Навек налажен в рамках тесных
Строй жизни пасмурной, немой.
Недостижимей звёзд небесных
Свободной жизни блеск и зной.
Одной мечтою в час досуга
Я обтекаю вольный свет,
Где мне ни подвига, ни друга,
Ни наслаждений бодрых нет.
Томясь в завистливой печали,
Слежу задумчиво тогда,
Тихо тикают часы
На картонном циферблате.
Вязь из розочек в томате
И зеленые усы.Возле раковины щель
Вся набита прусаками,
Под иконой ларь с дровами
И двугорбая постель.Над постелью бывший шах,
Рамки в ракушках и бусах, -
В рамках — чучела в бурнусах
И солдаты при часах.Чайник ноет и плюет.
За окном, словно в рамке картины,
Убегают холмы и равнины,
Мчатся реки, поля и леса
И лазури небес полоса…
Все кружится, гремит, исчезает,
В шумном вихре назад улетает;
Словно росчерк мудреный в окне,
Телеграф извился в стороне…
Запах угля, пары водяные;
Послание к ***
Твои черты передо мной,
Меж двух свечей, в гробу черненом.
Ты мне мила лицом склоненным
И лба печальной белизной.
Ты вдалеке, но мне мила
Воспоминаньем тайных пыток…
Моей судьбы унылый свиток
Вот говорят: любовь — мечты и розы
И жизни цвет, и трели соловья.
Моя любовь была сугубой прозой,
Бедней, чем остальная жизнь моя.Но не всегда… О, нет! Какого чёрта!
Я тоже был наивным, молодым.
Влюблялся в женщин, радостных и гордых,
И как себе не верил, — верил им. Их выделяло смутное свеченье,
Сквозь все притворство виделось оно.
И мне они казались воплощеньем
Того, что в жизни не воплощено.Но жизнь стесняет рамками своими,
Я в дом вошел. Темнело за окном,
Скрипели ставни, ветром дверь раскрыло.
Дом был оставлен, пусто было в нем,
Но все о тех, кто жил здесь, говорило...
Валялся разный мусор на полу,
Мурлыкал кот на вспоротой подушке,
И разноцветной грудою в углу
Лежали мирно детские игрушки.
Кресла,
Чехлы,
Пьянино…
Всё незнакомо мне!..
Та же
Висит
Картина —
На глухой, теневой стене…
Ожила —
И с прежним
Я при жизни был рослым и стройным,
Не боялся ни слова, ни пули
И в обычные рамки не лез.
Но с тех пор как считаюсь покойным,
Охромили меня и согнули,
К пьедесталу прибив «Ахиллес».
Не стряхнуть мне гранитного мяса
И не вытащить из постамента
Ахиллесову эту пяту,