Все стихи про полено

Найдено стихов - 6

Гавриил Романович Державин

Оборона от вора

Поленом вор
Прохожего хватил.
Разбойнику прохожий говорил:
Забыл ты разве, вор,
Что на полено есть топор?

Игорь Северянин

Секстина XI (Каких-нибудь пять лет, — и что за перемена)

Каких-нибудь пять лет, — и что за перемена!
Какой разительный с умчавшимся контраст!
Взамен изысканных деликатесов — сено,
И братоненависть взамен и сект, и каст,
Картофель — тысяча рублей мешок!.. Полено
В продаже на фунты!.. Выбрасывай балласт!
Умчаться от земли мешает нам балласт —
Земная наша жизнь. Но манит перемена:
Самоубийством ли покончить? взять полено
И голову разбить? — ведь жизнь и смерть контраст:
Не лучше ль умереть, чем жить средь зверских каст,
И вместо хлеба — есть овес, солому, сено?
Нет, сена есть нельзя. Однажды ели сено
В «Пенатах» Репина, на мясо, как балласт
К возвышенным мечтам, смотря… Но «сенных каст»
Судьба плачевная: такая перемена
Ускоривает смерть, — трава и вол — контраст,
Как дева и мечта, как скрипка и полено.
Убийственные дни! не время, а — полено!..
И не цветы цивилизации, а — сено!..
В Гармонию ножом вонзившийся контраст…
И жизнь — нескидываемый во век балласт…
И с каждым новым днем угрозней перемена
Средь политических противоречных каст…
Нам не на чем уплыть от голода, от каст,
От драговизны: вместо корабля — полено,
Нам некуда уйти: едят повсюду сено;
И нечего нам ждать: какая перемена
Нам участь облегчит? Весь выброшен балласт,
А шар не высится: его влечет контраст…
Живя в поленный век, где царствует контраст
Утонка с грубостью; устав от всяких каст
Разбойных и тупых; на жизнь, как на балласт,
С унынием смотря; в душе людской полено
Невольно усмотрев, — ложимся мы на сено
И пробуем уснуть: сон — все же перемена…

Владимир Маяковский

Крым

И глупо звать его
         «Красная Ницца»,
и скушно
     звать
        «Всесоюзная здравница».
Нашему
    Крыму
       с чем сравниться?
Не́ с чем
    нашему
        Крыму
            сравниваться!
Надо ль,
    не надо ль,
         цветов наряды —
лозою
   шесточек задран.
Вином
   и цветами
        пьянит Ореанда,
в цветах
    и в вине
        Массандра.
Воздух —
    желт.
       Песок —
           желт.
Сравнишь —
      получится ложь ведь!
Солнце
    шпарит.
        Солнце —
             жжет.
Как лошадь.
Цветы
   природа
       растрачивает, соря —
для солнца
      светлоголового.
И все это
     наслаждало
           одного царя!
Смешно —
     честное слово!
А теперь
    играет
       меж цветочных ливней
ветер,
   пламя флажков теребя.
Стоят санатории
        разных именей:
Ленина,
    Дзержинского,
           Десятого Октября.
Братва —
    рада,
надела трусики.
Уже
  винограды
закручивают усики.
Рад
  город.
При этаком росте
с гор
   скоро
навезут грозди.
Посмотрите
      под тень аллей,
что ни парк —
       народом полон.
Санаторники
      занимаются
            «волей»,
или
  попросту
       «валяй болом».
Винтовка
     мишень
         на полене долбит,
учатся
   бить Чемберлена.
Целься лучше:
       у лордов
            лбы
тверже,
    чем полено.
Третьи
    на пляжах
         себя расположили,
нагоняют
     на брюхо
          бронзу.
Четвертые
     дуют кефир
           или
нюхают
    разную розу.
Рвало
   здесь
      землетрясение
              дороги петли,
сакли
   расшатало,
        ухватив за край,
развезувился
       старик Ай-Петри.
Ай, Петри!
     А-я-я-я-яй!
Но пока
    выписываю
          эти стихи я,
подрезая
     ураганам
          корни,
рабочий Крыма
        надевает стихиям
железобетонный намордник.

Самуил Маршак

Мастер-ломастер

Я учиться не хочу.
Сам любого научу.
Я — известный мастер
По столярной части!
У меня охоты нет
До поделки
Мелкой.

Вот я сделаю буфет,
Это не безделка.
Смастерю я вам буфет
Простоит он сотню лет.
Вытешу из елки
Новенькие полки.
Наверху у вас — сервиз,
Чайная посуда.
А под ней — просторный низ
Для большого блюда.

Полки средних этажей
Будут для бутылок.
Будет ящик для ножей,
Пилок, ложек, вилок.
У меня, как в мастерской,
Все, что нужно, под рукой:
Плоскогубцы и пила,
И топор, и два сверла,
Молоток,
Рубанок,
Долото,
Фуганок.

Есть и доски у меня.
И даю вам слово,
Что до завтрашнего дня
Будет все готово!

Завизжала
Пила,
Зажужжала,
Как пчела.
Пропилила полдоски,
Вздрогнула и стала,
Будто в крепкие тиски
На ходу попала.
Я гоню ее вперед,
А злодейка не идет.
Я тяну ее назад
Зубья в дереве трещат.

Не дается мне буфет.
Сколочу я табурет,
Не хромой, не шаткий,
Чистенький и гладкий.
Вот и стал я столяром,
Заработал топором.
Я по этой части
Знаменитый мастер!

Раз, два
По полену.
Три, четыре
По колену.
По полену,
По колену,
А потом
Врубился в стену.

Топорище — пополам,
А на лбу остался шрам.
Обойдись без табурета.
Лучше — рама для портрета.
Есть у дедушки портрет
Бабушкиной мамы.
Только в доме нашем нет
Подходящей рамы.

Взял я несколько гвоздей
И четыре планки.
Да на кухне старый клей
Оказался в банке.
Будет рама у меня
С яркой позолотой.
Заглядится вся родня
На мою работу.

Только клей столярный плох:
От жары он пересох.
Обойдусь без клея.
Планку к планке я прибью,
Чтобы рамочку мою
Сделать попрочнее.
Как ударил молотком,
Гвоздь свернулся червяком.
Забивать я стал другой,
Да согнулся он дугой.
Третий гвоздь заколотил
Шляпку набок своротил.
Плохи гвозди у меня
Не вобьешь их прямо.
Так до нынешнего дня
Не готова рама…

Унывать я не люблю!
Из своих дощечек
Я лучинок наколю
На зиму для печек.
Щепочки колючие,
Тонкие, горючие
Затрещат, как на пожаре,
В нашем старом самоваре.
То-то весело горят!
А ребята говорят:
— Иди,
Столяр,
Разводи
Самовар.
Ты у нас не мастер,
Ты у нас ломастер!

Владимир Владимирович Маяковский

Крым

И глупо звать его
И глупо звать его «Красная Ницца»,
и скушно
и скушно звать
и скушно звать «Всесоюзная здравница».
Нашему
Нашему Крыму
Нашему Крыму с чем сравниться?
Не́ с чем
Не́ с чем нашему
Не́ с чем нашему Крыму
Не́ с чем нашему Крыму сравниваться!
Надо ль,
Надо ль, не надо ль,
Надо ль, не надо ль, цветов наряды —
лозою
лозою шесточек задран.
Вином
Вином и цветами
Вином и цветами пьянит Ореанда,
в цветах
в цветах и в вине —
в цветах и в вине — Массандра.
Воздух —
Воздух — желт.
Воздух — желт. Песок —
Воздух — желт. Песок — желт.
Сравнишь —
Сравнишь — получится ложь ведь!
Солнце
Солнце шпарит.
Солнце шпарит. Солнце —
Солнце шпарит. Солнце — жжет.
Как лошадь.
Цветы
Цветы природа
Цветы природа растрачивает, соря —
для солнца
для солнца светлоголового.
И все это
И все это наслаждало
И все это наслаждало одного царя!
Смешно —
Смешно — честное слово!
А теперь
А теперь играет
А теперь играет меж цветочных ливней
ветер,
ветер, пламя флажков теребя.
Стоят санатории
Стоят санатории разных именей:
Ленина,
Ленина, Дзержинского,
Ленина, Дзержинского, Десятого Октября.
Братва —
Братва — рада,
надела трусики.
Уже
Уже винограды
закручивают усики.
Рад
Рад город.
При этаком росте
с гор
с гор скоро
навезут грозди.
Посмотрите
Посмотрите под тень аллей,
что ни парк —
что ни парк — народом полон.
Санаторники
Санаторники занимаются
Санаторники занимаются «волей»,
или
или попросту
или попросту «валяй болом».
Винтовка
Винтовка мишень
Винтовка мишень на полене долбит,
учатся
учатся бить Чемберлена.
Целься лучше:
Целься лучше: у лордов
Целься лучше: у лордов лбы
тверже,
тверже, чем полено.
Третьи
Третьи на пляжах
Третьи на пляжах себя расположили,
нагоняют
нагоняют на брюхо
нагоняют на брюхо бронзу.
Четвертые
Четвертые дуют кефир
Четвертые дуют кефир или
нюхают
нюхают разную розу.
Рвало
Рвало здесь
Рвало здесь землетрясение
Рвало здесь землетрясение дороги петли,
сакли
сакли расшатало,
сакли расшатало, ухватив за край,
развезувился
развезувился старик Ай-Петри.
Ай, Петри!
Ай, Петри! А-я-я-я-яй!
Но пока
Но пока выписываю
Но пока выписываю эти стихи я,
подрезая
подрезая ураганам
подрезая ураганам корни,
рабочий Крыма
рабочий Крыма надевает стихиям
железобетонный намордник.

Алупка 25/VИИ—28 г.

Генрих Гейне

Ратклиф

Бог сна меня унес в далекий край,
Где ивы так приветно мне кивали
Зелеными и длинными руками;
Где на меня цветы смотрели нежно
И ласково, как любящие сестры;
Где родственно звучал мне голос птиц;
Где даже самый лай собак казался
Давно знакомым; где все голоса,
Все образы здоровались со мной,
Как с другом старым; но где все при этом
Являлось мне так чуждо — странно-чуждо.
Перед красивой деревенской дачей
Стоял я. Грудь как будто содрогалась,
Но в голове моей спокойно было.
И я спокойно отряхнул с дорожной
Одежды пыль и за звонок взялся.
Он зазвенел, и двери отворились.

Тут было много женщин и мужчин,
Все лиц знакомых. Тихая печаль
И робко затаенный страх лежали
На них на всех. Как будто смущены,
Они смотрели на меня так странно,
С каким-то состраданьем, — и по сердцу
Вдруг быстрый трепет у меня прошел
Предвестием неведомого горя.
Я тотчас же старуху Маргариту
Узнал и на нее взглянул пытливо.
Она не говорила. «Где Мария?» —
Спросил я, — и она, не отвечая,
Взяла мне руку и пошла со мной
По множеству блестящих длинных комнат,
Где царствовали роскошь, свет и всюду
Безмолвие могилы. Наконец
Мы очутились в сумрачном покое,
И, отвернувшись от меня лицом,
Она мне показала на софу.
«Мария, вы ли это?» — я спросил
И твердости вопроса своего
Сам подивился. Каменно и глухо
Послышался мне голос: «Да, меня
Так называют люди». Острой болью

По мне слова те пробежали. Этот
Тупой, холодный звук был все ж когда-то
Прекрасным, нежным голосом Марии.
И эта женщина, в своем поблекшем
Лиловом платье, кое-как надетом,
С отвисшими грудями, с неподвижно
Стоящими стеклянными зрачками
И с бледной, вялой кожей на щеках, —
Да, эта женщина была когда-то
Цветущей, нежной, милою Марией.
«Вы долго путешествовали, друг,—
Она сказала с пошлой и холодной
Развязностью. — Теперь не так вы хилы;
Поздоровели, пополнели вы;
Живот и икры очень округлились».
И сладкая улыбка пробежала
У ней по желтым, высохшим губам.
В смущеньи, машинально я сказал:
«Вы замуж вышли, говорили мне».
— «Ах, да! — она сказала равнодушно
И с громким смехом. — У меня теперь
Полено есть, обтянутое кожей,
И мужем называется. Конечно,
Полено — все полено». И беззвучно,
Противно засмеялася она.
Холодный страх стеснил мне грудь, и я
Подумал: это ль чистые уста —
Как розы, чистые уста Марии?
Она тут поднялась, взяла со стула
Поспешно шаль, накинула ее,
И, опираясь на руку мою,
Меня с собою быстро повлекла
В отворенную дверь, — и дальше, дальше —
Лугами, полем и опушкой леса.

Как огненный венец, катилось солнце
К закату; в пурпуре его горели
Цветы, деревья и река, вдали
Струившаяся строго-величаво.
«Как блещет это пламенное око
В лазури вод!» — воскликнула Мария.
«Молчи, несчастная!» — сказал я ей.
И предо мною в заревом мерцаньи
Свершалось будто сказочное что-то.
В полях туманные вставали лики,
И обнимались белыми руками,
И исчезали. С нежностью любви
Фиялки любовались друг на друга;
Один к другому припадали страстно
Венцы лилей; порывисто дышали,
В горячей неге замирали розы;
Огнем вилось дыхание гвоздик, —
И все цветы в благоуханьи млели,
Все обливались страстными слезами,
Шептали все: «Любовь! любовь! любовь!»
Порхали мотыльки; жучки, как искры,
Мелькали, напевая песню эльфов.
Вечерний ветер чуть дышал, и тихо
Шептались листья дуба. Соловей
Как будто таял в звуках чудной песни.
Под этот шепот, шелест, звон и пенье
Мне женщина увядшая болтала,
Склоняясь к моему плечу, несносным,
Холодным, будто оловянным, тоном:
«Я знаю, в ночь вы бродите по замку.
Высокий призрак — малый недурной;
На все сквозь пальцы смотрит он; а тот,
Что в голубом, — небесный ангел. Только
Вот этот красный очень вас не любит».
И много диких слов, еще пестрее,
Она твердила мне без перерыву,
Пока не утомилась и не села
Со мною рядом на скамье под дубом.

Сидели мы уныло и безмолвно,
Порою взглядывали друг на друга,
И все грустнее становились оба.
Казалось, вздох предсмертный проходил
По листьям дуба; соловей на нем
Пел песнь неисцелимой, вечной скорби.
Но сквозь листы прокрался алый свет
И лег на белое лицо Марии,
И вызвал блеск в ее глазах, — и прежним,
Мне милым голосом она сказала:
«Как ты узнал, что так несчастна я?
Прочла я все в твоих безумных песнях».

Мороз прошел по телу у меня;
Я ужаснулся своего безумья,
Прозревшего в грядущее; мой мозг
Как будто вдруг погас, — и я проснулся.