Помещик Балабан,
Благочестивый муж, Христу из угожденья,
Для нищих на селе построил дом призренья,
И нищих для него наделал из крестьян.
Черный день! Как нищий просит хлеба,
Смерти, смерти я прошу у неба,
Я прошу ее у докторов,
У друзей, врагов и цензоров,
Я взываю к русскому народу:
Коли можешь, выручай!
Окуни меня в живую воду,
Или мертвой в меру дай.
Особенных претензий не имею
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожила под знаменитой кровлей
Фонтанного Дворца… Я нищей
В него вошла и нищей выхожу…
Нищих и горлиц
Сирый распев.
То не твои ли
Ризы простерлись
В беге дерев? Рощ, перелесков.Книги и храмы
Людям отдав — взвился.
Тайной охраной
Хвойные мчат леса: — Скроем! — Не выдадим! Следом гусиным
Землю на сон крестил.
Даже осиной
Дай нищему на опохмелку денег.
Ты сам-то кто? Бродяга и бездельник,
дурак, игрок.Не первой молодости нравящийся дамам,
давно небритый человек со шрамом,
сопляк, сынок.Дай просто так и не проси молиться
за душу грешную, — когда начнет креститься,
останови.…От одиночества, от злости, от обиды
на самого, с которым будем квиты, —
не из любви.
Простите Любви — она нищая!
У ней башмаки нечищены, —
И вовсе без башмаков! Стояла вчерась на паперти,
Молилася Божьей Матери, —
Ей в дар башмачок сняла.Другой — на углу, у булочной,
Сняла ребятишкам уличным:
Где милый — узнать — прошел.Босая теперь — как ангелы!
Не знает, что ей сафьянные
В раю башмачки стоят.30 декабря, Кунцево — Госпиталь
Свиненок! Дрянь! Негодяй! Вымогательство!
И как монотонно лжет…
Ведь знаю я — тут наем, надувательство;
Подай — «хозяин» пропьет.
А он-то, он! По холоду зимнему
И рыщет, и лжет нам всем…
Но… все-таки… Буржуа! Подадим ему,
Мальчишка прозяб совсем!
Я видел поле после града
И зачумленные стада,
Я видел грозди винограда,
Когда настали холода.
Еще я помню, как виденье,
Степной пожар в ночной тиши…
Но страшно мне опустошенье
Твоей замученной души.
У врат обители святой
Стоял просящий подаянья
Бедняк иссохший, чуть живой
От глада, жажды и страданья.
Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку,
И кто-то камень положил
В его протянутую руку.
Блеснуло в глазах. Метнулось в мечте.
Прильнуло к дрожащему сердцу.
Красный с ко’зел спрыгну’л — и на светлой черте
Распахнул каретную дверцу.
Нищий поднял дрожащий фонарь:
Афиша на мокром столбе…
Ступила на светлый троттуар,
Исчезла в толпе.
Луч дождливую мглу пронизал —
Богиня вступила в склеп…
О, скромный мой кров! Нищий дым!
Ничто не сравнится с родным! С окошком, где вместе горюем,
С вечерним, простым поцелуем
Куда-то в щеку, мимо губ… День кончен, заложен засов.
О, ночь без любви и без снов! — Ночь всех натрудившихся жниц, —
Чтоб завтра до света, до птицВ упорстве души и костей
Работать во имя детей.О, знать, что и в пору снегов
Не будет мой холм без цветов…14 мая
Мой день беспутен и нелеп:
У нищего прошу на хлеб,
Богатому даю на бедность,
В иголку продеваю — луч,
Грабителю вручаю — ключ,
Белилами румяню бледность.
Мне нищий хлеба не даёт,
Богатый денег не берёт,
Ты богиня средь храма прекрасная,
Пред Тобою склоняются ниц.
Я же нищий — толпа безучастная не заметит
Меня с колесниц.Ты — богиня, и в пурпур, и в золото
Облачен твой таинственный стан,
Из гранита изваянный молотом,
Там, где синий курит фимиам.Я же нищий — у входа отрепьями,
Чуть прикрыв обнаженную грудь,
Овеваемый мрачными ветрами,
Я пойду в свой неведомый путь.
Помолись о нищей, о потерянной,
О моей живой душе,
Ты в своих путях всегда уверенный,
Свет узревший в шалаше.
И тебе, печально-благодарная,
Я за это расскажу потом,
Как меня томила ночь угарная,
Как дышало утро льдом.
Возноси хвалы при уходе звезд.
Коран.
Все сады в росе, но теплы гнезда —
Сладок птичий лепет, полусон.
Возноси хвалы — уходят звезды,
За горами заалел Гермон.
А потом, счастливый, босоногий,
С чашкой сядь под ивовый плетень:
Знавал я нищего: как тень,
С утра бывало целый день
Старик под окнами бродил
И подаяния просил…
Но все, что в день ни собирал,
Бывало к ночи раздавал
Больным, калекам и слепцам —
Таким же нищим, как и сам.
В наш век таков иной поэт.
Утратив веру юных лет,
За покинутым, бедным жилищем,
Где чернеют остатки забора,
Старый ворон с оборванным нищим
О восторгах вели разговоры.
Старый ворон в тревоге всегдашней
Говорил, трепеща от волненья,
Что ему на развалинах башни
Небывалые снились виденья.
Нищие слепцы и калеки
Переходят горы и реки,
Распевают песни про Алексия,
А кругом широкая Россия.Солнце подымается над Москвою,
Солнце садится за Волгой,
Над татарской Казанью месяц
Словно пленной турчанкой вышит.И летят исправничьи тройки,
День и ночь грохочут заводы,
Из Сибири доходят вести,
Что Второе Пришествие близко.Кто гадает, кто верит, кто не верит.
Знавал я нищаго,—как тень,
С утра, бывало, целый день
Старик под окнами бродил
И подаяния просил;
Но все, что в день ни собирал,
Бывало, к ночи раздавал
Больным, калекам и слепцам,—
Таким же нищим, как и сам.
В наш век таков иной поэт,—
Утратив веру юных лет,
Неизяснимо удовольствие
Проникнуть в тайны Вещества.
Услыша птичьи разглагольствия,
Я замыкаю их в слова.
Блуждая дряхлыми селищами,
Я нахожу траву-разрыв.
А если где встречаюсь с нищими,
Бывает нищий прозорлив.
У врат обители святой
Стоял просящий подаянья,
Безсильный, бледный и худой
От глада, жажды и страданья,
Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку;
Но кто-то камень положил
В его протянутую руку.
Так я просил твоей любви
С слезами горькими, с тоскою,
Шел Господь пытать людей в любови,
Выходил он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом в дуброве,
Жамкал деснами зачерствелую пышку.
Увидал дед нищего дорогой,
На тропинке, с клюшкою железной,
И подумал: «Вишь, какой убогой, —
Знать, от голода качается, болезный».
Salut, salut, consolatrice!
Ouvre tes bras, je viens chanter.
Musset
Ты, уцелевший в сердце нищем,
Привет тебе, мой грустный стих!
Мой светлый луч над пепелищем
Блаженств и радостей моих!
Одно, чего и святотатство
Целовалась с нищим, с вором, с горбачом,
Со всей каторгой гуляла — нипочём!
Алых губ своих отказом не тружу,
Прокаженный подойди — не откажу!
Пока молода —
Всё как с гуся вода!
Никогда никому:
Нет!
Всегда — да!
Бродит здесь такой веселый нищий,
Маленький, шустрый, босой…
Часто слышу — у ворот он свищет
Утром ветреным, и в стужу, и в зной.
Даже если над улицей липкой
Туч осенних виснет серый груз.
Он снимает предо мной с улыбкой
Свой промокший в тумане картуз.
Долго я болела горем старым
Милые спутники, делившие с нами ночлег!
Версты, и версты, и версты, и черствый хлеб…
Рокот цыганских телег,
Вспять убегающих рек —
Рокот… Ах, на цыганской, на райской, на ранней заре —
Помните утренний ветер и степь в серебре?
Синий дымок на горе
И о цыганском царе —
Песню… В черную полночь, под пологом древних ветвей,
Мы вам дарили прекрасных — как ночь — сыновей,
С ней встретились мы средь открытого поля
В трескучий мороз. Не летаЕе истомили, но горькая доля,
Но голод, болезнь, нищета,
Ярмо крепостное, работа без прока
В ней юную силу сгубили до срока.Лоскутья одежд на ней были надеты;
Спеленатый грубым тряпьем,
Ребенок, заботливо ею пригретый,
У сердца покоился сном…
Но если не сжалятся добрые люди,
Проснувшись, найдет ли он пищи у груди? Шептали мольбу ее бледные губы,
Не семью печатями алмазными
В Божий рай замкнулся вечный вход,
Он не манит блеском и соблазнами,
И его не ведает народ.Это дверь в стене, давно заброшенной,
Камни, мох и больше ничего,
Возле — нищий, словно гость непрошеный,
И ключи у пояса его.Мимо едут рыцари и латники,
Трубный вой, бряцанье серебра,
И никто не взглянет на привратника,
Светлого апостола Петра.Все мечтают: «Там, у гроба Божия,
Глаза — как выцветший лопух,
В руках зажатые монеты.
Когда-то славный был пастух,
Теперь поет про многи лета.
А вон старушка из угла,
Что слезы льет перед иконой,
Она любовь его была
И пьяный сок в меже зеленой.
На свитках лет сухая пыль.
Былого нет в заре куканьшей.
Идем по жнивью, не спеша,
С тобою, друг мой скромный,
И изливается душа,
Как в сельской церкви темной.Осенний день высок и тих,
Лишь слышно — ворон глухо
Зовет товарищей своих,
Да кашляет старуха.Овин расстелет низкий дым,
И долго под овином
Мы взором пристальным следим
За лётом журавлиным… Летят, летят косым углом,
Пошли, Господь, свою отраду
Тому, кто в летний жар и зной,
Как бедный нищий, мимо саду,
Бредет по жесткой мостовой;
Кто смотрит вскользь — через ограду —
На тень деревьев, злак долин,
На недоступную прохладу
Роскошных, светлых луговин.
Не для него гостеприимной
Деревья сенью разрослись —
Первое напечатанное стихотворениеВ стороне от дороги, под дубом,
Под лучами палящими спит
В зипунишке, заштопанном грубо,
Старый нищий, седой инвалид; Изнемог он от дальней дороги
И прилег под межой отдохнуть…
Солнце жжет истомленные ноги,
Обнаженную шею и грудь… Видно, слишком нужда одолела,
Видно, негде приюта сыскать,
И судьба беспощадно велела
Со слезами по окнам стонать… Не увидишь такого в столице:
В муках и пытках рождается слово,
Робкое, тихо проходит по жизни,
Странник — оно, — из ковша золотого
Пьющий остатки на варварской тризне.
Выйдешь к природе! Природа враждебна,
Все в ней пугает, всего в ней помногу,
Вечно звучит в ней фанфара молебна
Не твоему и ненужному Богу.
В полночь приехал наш Царь.
В покой он прошел. Так сказал.
Утром Царь вышел в толпу.
А мы и не знали…
Мы не успели его повидать.
Мы должны были узнать повеленья.
Но ничего, в толпе к нему подойдем
и, прикоснувшись, скажем и спросим.
Как толпа велика! Сколько улиц!
Сколько дорог и тропинок!
Красной глины беру прекрасный ломоть
и давить начинаю его, и ломать,
плоть его мять, и месить, и молоть…
И когда остановится гончарный круг,
на красной чашке качнется вдруг
желтый бык — отпечаток с моей руки,
серый аист, пьющий из белой реки,
черный нищий, поющий последний стих,
две красотки зеленых, пять рыб голубых…