На глазки милой, ненаглядной,
Пишу я чудныя канцоны;
На ротик милой, ненаглядной,
Нишу я лучшия терцины;
На щечки милой, ненаглядной,
Пишу прекраснейшие стансы;
А будь у ней сердечко — я бы
Сонет прелестный написал.
Освещенные луною,
Волны искрятся в реке;
Милый с милою несутся
Быстро в утлом челноке.
— Ты бледнеешь и бледнеешь,
Ненаглядная моя!
— Милый! Слышишь? Нагоняет
Нас отцовская ладья...
Освещенныя луною,
Волны искрятся в реке;
Милый с милою несутся
Быстро в утлом челноке.
— Ты бледнеешь и бледнеешь,
Ненаглядная моя!
— Милый! Слышишь? Нагоняет
Нас отцовская ладья…
Над колыбелью лампада горит:
ночью, в тиши безмятежной,
мать молодая над сыном сидит,
смотрит на спящего нежно.
— «Спи, ненаглядный! пока над тобой
носятся светлые грезы…
Кто мне откроет: что в жизни земной
ждет тебя — радость, иль слезы?»
По лесу ветер завыл, за окном
каркает ворон дубравный:
Я в весеннем лесу пил березовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал,
Что имел не сберег, что любил — потерял.
Был я смел и удачлив, но счастья не знал.
И носило меня, как осенний листок.
Я менял имена, я менял города.
Надышался я пылью заморских дорог,
Где не пахнут цветы, не светила луна.
Я хотел бы, ненаглядная,
Вновь с тобой еще увидеться:
Горьким словом не обмолвиться,
Дерзким взором не обидеться,
Молодые сны рассказывать,
Песни нежные налаживать;
Ранним утром, поздним вечером
Под окном твоим расхаживать.
Над полями вечерняя зорька горит,
Алой краскою рожь покрывает,
Зарумянившись, лес над рекою стоит.
Тихой музыкой день провожает.
Задымились огни на крутом бережку,
Вкруг огней косари собралися,
Полилась у них песнь про любовь и тоску,
Отголоски во мрак понеслися.
Ну, зачем тут один я под ивой сижу
И ловлю заунывные звуки,