Все стихи про лягушку

Найдено 31
Эдуард Успенский

Лягушонок

Лягушка веселилась —
И в яму провалилась.
Сидит лягушка в яме,
А очень хочет к маме.
Вот мы достанем крошку
И пустим на дорожку.

Александр Сумароков

Лягушка

Лягушка быть быкомъ хотѣла;
Она вздувалась и потѣла,
Да не прибавилося тѣла:
Ей трудъ
Былъ крутъ.
Ослабла у нея въ такой натугѣ душка,
А тѣло вздулося и стало какъ подушка:
Подушка лопнула и треснула лягушка.

Борис Заходер

Лягушки поют

Поют лягушки хором.
Какой прекрасный хор!
Вот есть же хор, в котором
Не нужен дирижёр!

Как славно! Всё запело —
Все реки, все пруды…
Не скажешь, что капелла
Набрала в рот воды!

Мацуо Басе

Хайку о лягушке


О, дремотный пруд,
прыгают лягушки вглубь,
слышен всплеск воды.

Перевод Валерия Брюсова

Старый пруд
Прыгнула в воду лягушка
Всплеск в тишине

Перевод Веры Марковой

О! старый пруд!
Скачут лягушки в него, -
Всплески воды!

Перевод У. Дж. Астона/
В. Мендрина, 1899/190
4.

Эмма Мошковская

Лягушки, которые спят на подушке…

Лягушки,
которые спят на подушке,
которые пьют простоквашу из кружки,
и зайцы, которые варят кашу,
и бегемоты, которые пляшут,
медведи, которые в небе летают,
слоны, которые книги читают,
которые могут за парту сесть!
Которых нигде никогда не бывает!..
Пришли в мои сказки,
которые есть.

Александр Сумароков

Заяц и лягушки

Испуган Заяц и дрожит,
И из кустарника к болоту он бежит.
Тревожатся Лягушки,
Едва осталися в них душки,
И становятся в строй.
Великий, думают, явился к ним герой.
Трусливый Заяц их хотя не побеждает,
Однако досаждает:
«Я трус,
Однако без войны я дал лягушкам туз».
Кто подлым родился, пред низкими гордится,
А пред высокими он, ползая, не рдится.

Федор Сологуб

Ах, лягушки по дорожке

Ах, лягушки по дорожке
Скачут, вытянувши ножки.
Как пастушке с ними быть?
Как бежать под влажной мглою,
Чтобы голою ногою
На лягушку не ступить?

Хоть лягушки ей не жалко, —
Ведь лягушка — не фиалка, —
Но, услышав скользкий хруст
И упав неосторожно,
Расцарапать руки можно
О песок или о куст.

Сердце милую торопит,
И в мечтах боязни топит,
И вперед ее влечет.
Пусть лягушки по дорожке
Скачут, вытянувши ножки, —
Милый друг у речки ждет.

Мария Петровна Клокова-Лапина

Лягушка

Скок да скок,
скок да скок —
серая лягушка;
на болоте рыжий мох,
мягкий, как подушка.

На болоте мох седой
да осоки полоса.
Смотрят, смотрят над водой
лягушиные глаза.

— Ква-ква, ква-ква,
пожелтела вся трава.
Ква-ква, ква-ква,
мошкара едва жива.

Саша Чёрный

Лягушки

Мы — лягушки кваксы.
Ночь чернее ваксы…
Шелестит трава
Ква!
Разевайте пасти, —
Больше, больше страсти!
Громче! Раз и два!
Ква!
Красным помидором
Месяц встал над бором.
Гукает сова…
Ква!
Под ногами кочки.
У пруда — цветочки.
В небе — синева.
Ква!
Месяц лезет выше.
Тише-тише-тише,
Чуть-чуть-чуть-едва:
Ква!

Александр Сумароков

Пужливая лягушка

Лягушка видѣла, быки на брань несутся,
И члѣны у нея въ болотѣ всѣ трясутся:
Другая здѣлала лягушка ей вопросъ:
Какихъ отъ драки сей боишся здѣсь ты грозъ?
Болотныя мѣста быковъ не помѣщаютъ,
И никогда быки здѣсь насъ не посѣщаютъ:
А та отвѣтствустъ, и вся она дрожитъ:
Отъ побѣдителя сразимый убѣжитъ,
И къ намъ уйдетъ; луга отъ страха онъ оставитъ,
А насъ премножество въ болотѣ передавитъ.

Сергей Михалков

Аисты и лягушки

Поспорила Лягушка с Аистом:
— Кто красивее?
— Я! — уверенно сказал Аист. — Посмотри, какие у меня красивые ноги!
— Зато у меня их четыре, а у тебя только две! — возразила Лягушка.
— Да, у меня только две ноги, — сказал Аист, — но они у меня длинные!
— А я квакать умею, а ты нет!
— А я летаю, а ты только прыгаешь!
— Летаешь, а нырять не можешь!
— А у меня есть клюв!
— Подумаешь, клюв! На что он нужен?!
— А вот на что! — рассердился Аист и… проглотил Лягушку.
_______________
Не зря говорят, что аисты глотают лягушек, чтобы понапрасну с ними не
спорить.

Демьян Бедный

Новожизненские лягушки

Чем демократичнее власть, тем
она дороже обходится народу.
«Новая жизнь», 16-3/11Вот это строгий суд! Суда не надо строже:
Народная им власть обходится дороже,
Чем власть — какая же? Ну, что стесняться зря!
Чья власть милей вам и дешевле?
Не ваши ль это предки древле
Пред Зевсом квакали, чтоб дал он им царя?

Александр Сумароков

Возгордевшаяся лягушка

Увидевши быка лягушка на лугу,
Сказала, такъ толста сама я быть могу,
И чтобъ товарищамъ въ семъ виде показаться,
Влюбяся въ толщину вдругъ стала раздуваться,
И спрашиваетъ ихъ надувшися она,
Подобна ли ее быковой толщина.
Ответствовали ей товарищи, ни мало.
Ответствіе ей то весьма досадно стало,
Вздувалася еще услыша те слова,
Конечно быть толста хотела такова.
До самыхъ техъ она поръ дуться научалась,
Покаместь треснула, и спесь ее скончалась.

Александр Сумароков

Лягушка (Герой от кореня)

Герой отъ кореня преславна,
Надутый спѣсью паче мѣръ,
Отъ витязей влекъ родъ издавна,
Которыхъ воспѣвалъ Гомеръ:
Герой узрѣлъ вола къ досадѣ
Велика жирна толста въ стадѣ:
И тако рыцарь говорилъ:
О жители, во грязномъ морѣ!.
Какъ лапы я въ волѣ багрилъ,
Сіе увидите вы вскорѣ.——Но прежде буду раздуваться, ,
И буду такъ великъ какъ онъ:
Повсюду станетъ раздаваться,
Сей гласъ: лягушка стала слонъ.
Вздувается; но тѣло мало, .
Ни чудь еще быкомъ не стало;
Говядины нѣтъ вида тутъ:
Всѣ силы собираетъ душка;
Но множа сей претяжкій трудъ,
О боги! треснула лягушка.

Саша Чёрный

Храбрецы

У пруда по мягкой травке
Ходит маленький Васюк.
Ходит — смотрит: здесь паук,
Там дерутся две козявки,
Под скамейкой красный гриб,
На мостках сидят лягушки,
А в воде так много рыб
Мельче самой мелкой мушки.
Надо все пересмотреть,
Перетрогать, повертеть…
Ведь лягушки не кусают?
Пусть попробуют… Узнают!

А лягушки на мостках
Не спускают глаз с мальчишки:
Страшный, толстый…
Прут в руках,
Ярко-красные штанишки…
Из-под шапочки крючком
Вьется, пляшет чубик рыжий…
Сам к мосткам бочком, бочком,
Подбирается все ближе.
Ведь мальчишки не кусают?
Пусть попробует… Узнает!

Валерий Брюсов

Святогор

Сплошное кваканье лягушек
С давно заросшего пруда, —
Когда из-за лесных верхушек
Блестит вечерняя звезда;
В густеющем слегка тумане
Спокойный, ровный бег минут,
И сладкий бред воспоминаний:
Такой же час, такой же пруд…
Все то же. В тех же переливах
Края застылых облаков…
И только нет былых счастливых,
Дрожа произнесенных слов.
Так что ж! Признай свою мгновенность,
Поющий песни человек,
И роковую неизменность
Полей, лугов, холмов и рек!
Не так же ль квакали лягушки
И был зазубрен дальний бор,
Когда надменно чрез верхушки
Шагал тяжелый Святогор?
И вторит голосом лягушек,
Опять, вечерняя пора —
Раскатам громогласных пушек
На дальних берегах Днестра.

Александр Сумароков

Солнце и лягушки

Разнесся въ нѣкоемъ болотѣ слухъ,
И возмутило всѣхъ лягушекъ духъ.
Лягушка каждая хлопочетъ:
Жениться солнце хочетъ.
Пошла за правду ложь,
И всякой бредитъ то жъ.
Какъ голоса числомъ дѣла въ судѣ рѣшатся,
И слухи такъ вершатся.
Болото истинны наполнилось по дно:
Забредили одно;
Такъ жители тово предѣла,
Велѣли сочинить екстрактъ изъ дѣла,
И подписали такъ,
Что будетъ солнца бракъ.
Помыслить было имъ о бѣдствѣ томъ ужасно.
Спасеніе себѣ стремяся испросить,
Лягушки вопіютъ на небо велегласно:
О какъ, о какъ намъ къ вамъ, къ вамъ Боги не гласить.
Умилосердитесь и обратите ухо:
Отъ солнца одного въ болотѣ стало сухо:
А естьли народитъ супружникъ новой чадъ,
Несносный жаръ насъ резнетъ,
Болото будетъ адъ,
И весь нашъ родъ изчезнетъ.

Александр Сумароков

Лягушка и мышь

И простота и злоба,
Приводятъ часто насъ на мѣсто гроба.
ВОспой, о муза, ты дѣла,
Мнѣ, мыши и лягушки,
И какъ лягушка мышь въ болото завела,
И какъ погибли тамъ ихъ обѣ душки!
Лукавая звала
Лягушка, глупу мышку,
И наизустъ прочла ей цѣлу книжку,
Сплетая похваду лягушечей странѣ,
И говоритъ: коль ты пожалуешъ ко мнѣ;
Такъ ты увидишъ тамъ, чево, ниже во снѣ.
Ты прежде не видала:
А я тебѣ, мой свѣтъ,
Тамъ здѣлаю обѣдъ,
Какова никогла ты сроду не ядала:
Увидишъ ты какъ мы ядимъ:
Въ питьѣ по горло мы сидимъ,
Музыка день и ночь у насъ не умолкаетъ,
А кошка тамъ у насъ и лапъ не омокаетъ.
Прельстилась мышь и съ ней пошла,
Однако истинны не много тамъ нашла,
И стала съ ней прощаться:
Пора, дружечикъ мой,
Домой
Отселѣ возвращаться.
Постой,
Дружечикъ мой,
Лягушка говорила.
Я, душенька, тебя еще не поварила,
И вѣдай что тебѣ бѣды не приключу,
Лишь только съѣмъ тебя; я мяса ѣсть хочу.
А мышь не заслужила дыбы,
И захотѣла рыбы:
Барахтается съ ней.
Скажи, о муза, мнѣ кончину дней,
И гостьи и хозяйки?
Летѣли чайки:
Одна увидѣла соперниковъ такихъ,
И ухватила ихъ.
Вотъ вамъ обѣимъ дыба,
А чайкѣ на обѣдъ и мясо тутъ и рыба.

Федр

Треснувшая лягушка и бык

Увидев Жаба, что гуляет в поле Бык,
Позарилась, что он пред ней чресчур велик,
И дулась с зависти, чтоб морщевата кожа
Была величиной во всем с бычачьей схожа.
А как потом она спросила у детей:
Уже ли более Быка? сказали ей:
«Нет, матушка, еще ты меньше, как зверина».
Пошире раздалась у Жабы кожурина,
Затем, что дулася всей силою она.
Чья больше, вопросив опять, величина?
«Бык более», — на то ответствовали детки.
Досадней сей ответ был Жабе горькой редьки,
И напыщалась столь, что крепче не могла,
Доколе дрожжи все на месте пролила.

Елена Гуро

Немец

Сев на чистый пенек,
Он на флейте пел.
От смолы уберечься сумел.
— Я принес тебе душу, о, дикий край,
О, дикий край.
Еще последний цветочек цвел.
И сочной была трава,
А смола натекала на нежный ком земли.
Вечерело. Лягушки квакали
Из лужи вблизи.
Еще весенний цветочек цвел.
— Эдуард Иваныч!
Управляющий не шел.
Немца искали в усадьбе батраки.
Лидочка бежала на новый балкон
И мама звала: «Где ж он?»
Уж вечереет, надо поспеть
Овчарню, постройки осмотреть.
«Да где ж он пропал?!»
Мамин хвостик стружки зацеплял.
Лидочка с Машей, столкнувшись в дверях,
Смеялись над мамой — страх!
А в косом луче огневились стружки
И куст ольхи.
Вечерело, лягушки квакали
вдали, вдали.
— Эдуард Иваныч!
Немчура не шел.
Весенний цветочек цвел.

Иван Андреевич Крылов

Лягушка и Юпитер

Живущая в болоте, под горой,
Лягушка на гору весной
Переселилась;
Нашла там тинистый в лощинке уголок
И завела домок
Под кустиком, в тени, меж травки, как раек.
Однако ж им она недолго веселилась.
Настало лето, с ним жары,
И дачи Квакушки так сделалися сухи,
Что, ног не замоча, по ним бродили мухи.
«О, боги!» молится Лягушка из норы:
«Меня вы, бедную, не погубите,
И землю вровень хоть с горою затопите:
Чтобы в моих поместьях никогда
Не высыхала бы вода!»
Лягушка вопит без умолку,
И наконец Юпитера бранит,
Что нету в нем ни жалости, ни толку.
«Безумная!» Юпитер говорит
(Знать, не был он тогда сердит):
«Как квакать попусту тебе охота!
И чем мне для твоих затей
Перетопить людей,
Не лучше ль вниз тебе стащиться до болота?»

На свете много мы таких людей найдем,
Которым все, кроме себя, постыло,
И кои думают, лишь мне бы ладно было,
А там весь свет гори огнем.

Леонид Мартынов

Аисты

В воде декламирует жаба,
Спят груши вдоль лона пруда.
Над шапкой зеленого граба
Топорщатся прутья гнезда.Там аисты, милые птицы,
Семейство серьезных жильцов…
Торчат материнские спицы
И хохлятся спинки птенцов.С крыльца деревенского дома
Смотрю — и как сон для меня:
И грохот далекого грома,
И перьев пушистых возня.И вот… От лугов у дороги,
На фоне грозы, как гонец,
Летит, распластав свои ноги,
С лягушкою в клюве отец.Дождь схлынул. Замолкли перуны.
На листьях — расплавленный блеск.
Семейство, настроивши струны,
Заводит неслыханный треск.Трещат про лягушек, про солнце,
Про листья и серенький мох —
Как будто в ведерное донце
Бросают струею горох… В тумане дороги и цели,
Жестокие черные дни…
Хотя бы, хотя бы неделю
Пожить бы вот так, как они!

Константин Константинович Случевский

Вот она — великая трясина!

Вот она, великая трясина!
Ходу нет ни в лодке, ни пешком.
Обмотала наши весла тина, —
Зацепиться не за что багром...

В тростнике и мглисто, и туманно.
Солнца лик — и светел, и высок, —
Отражен трясиною обманно,
Будто он на дно трясины лег.

Нет в ней дна. Лежат в листах нимфеи,
Островки, луга болотных трав;
Вот по ним пройтись бы! Только феи
Ходят здесь, травинок не помяв...

Всюду утки, дупеля, бекасы!
Бьешь по утке... взял... нельзя достать;
Мир лягушек громко точит лясы,
Словно дразнит: «Для чего ж стрелять?»

Вы, кликуши, вещие лягушки,
Подождите: вот придет пора, —
По болотам мы начнем осушки,
Проберем трясину до нутра́.

И тогда... Ой, братцы, осторожней!
Не качайтесь... Лодку кувырнем!
И лягушки раньше нас потопят,
Чем мы их подсушивать начнем...

Эмма Мошковская

Жадина

Пёс шагал по переулку,
Он жевал большую булку.
Подошёл Щеночек,
Попросил кусочек.

Сел Пёс,
Стал гадать —
Дать
Или не дать?

Погадал-погадал,
Пожевал-пожевал,
Не дал.

Подошла Кошка-Мяушка,
Попросила Кошка мякушку.
Встал Пёс,
Стал гадать —
Дать
Или не дать?

Погадал-погадал,
Пожевал-пожевал,
Не дал.

Прискакала Лягушка,
Пошептала на ушко,
Попросила Лягушка горбушку.
Сел Пёс,
Стал гадать —
Дать
Или не дать?

Погадал-погадал,
Пожевал-пожевал,
Не дал. Подошла Курочка.
Попросила Курочка корочку.
Встал Пёс,
Стал гадать —
Дать
Или не дать? Погадал-погадал,
Пожевал-пожевал,
Не дал.

Подошла Уточка,
Постояла минуточку,
Попросила Уточка чуточку,
Только попробовать!
Сел Пёс,
Стал гадать —
Дать
Или не дать?

Погадал-погадал,
Пожевал-пожевал…
И сказал:
— Я бы дал!
У меня у самого
Больше нету ничего.

Борис Заходер

Пипа Суринамская

Суринамская Пипа!
Ты знаком, без сомнения, с нею?
Незнаком?
Как же так?
Вот так так!
Ай-ай-ай!
За тебя я краснею!
Можно Панду не знать,
Туатару
Или Белоголового Сипа —
Но нельзя же не знать,
Что за зверь
Суринамская Пипа!

Хоть она обитает
В отдаленной стране — в Суринаме
И поэтому редко, бедняжка,
Встречается с нами;
Хоть она некрасива
(Только скромность ее украшает!),
Хоть она из семейства лягушек —
Познакомиться с нею
Весьма и весьма не мешает!..

Там,
В тени альгарробы, квебрахо
И другой экзотической флоры,
Вечерами лягушки и жабы
Ведут неумолчные хоры.
Среди кваканья,
Уканья,
Писка, урчанья и хрипа
Слышен чистый твой голос,
Суринамская Пипа!

У лягушек
Семейные чувства,
Как правило, слабы.
О потомстве
Обычно
Не слишком печалятся
Жабы.
А она —
Эта скромная дочь Суринама, —
Хоть и жаба,
Зато
Исключительно нежная мама!

Да,
Не мечет она
Как попало
Икринки:
Все икринки
Лежат у нее на спине,
Как на мягкой перинке.
К материнскому телу
(И сердцу!)
Они прирастают;
И,
Не зная забот,
Головастики в них подрастают

Не спеша подрастают…
Пока не исполнятся сроки —
Детки
Тянут, и тянут, и тянут
Из матери соки…
А потом убегают
Вприпрыжку
И совсем забывают о маме.
(Так бывает,
По слухам,
Не только в одном Суринаме…)

Так живет
Суринамская Пипа.
Теперь —
Я надеяться смею —
Ты
Хотя бы отчасти
Познакомился с нею!
Если спросят тебя:
«Что за зверь Суринамская Пипа?» —
Отвечай:
«Это жаба,
Но жаба особого типа!»

Иван Андреевич Крылов

Лягушки, просящие Царя

                   Лягушкам стало не угодно
                   Правление народно,
     И показалось им совсем не благородно
            Без службы и на воле жить.
                   Чтоб горю пособить,
            То стали у богов Царя они просить.
     Хоть слушать всякий вздор богам бы и не сродно,
     На сей однако ж раз послушал их Зевес:
     Дал им Царя. Летит к ним с шумом Царь с небес,
                   И плотно так он треснулся на царство,
     Что ходенем пошло трясинно государство:
                   Со всех Лягушки ног
                   В испуге пометались,
            Кто как успел, куда кто мог,
     И шепотом Царю по кельям дивовались.
     И подлинно, что Царь на диво был им дан:
                   Не суетлив, не вертопрашен,
                   Степенен, молчалив и важен;
                   Дородством, ростом великан,
            Ну, посмотреть, так это чудо!
                   Одно в Царе лишь было худо:
            Царь этот был осиновый чурбан.
     Сначала, чтя его особу превысоку,
     Не смеет подступить из подданных никто:
     Со страхом на него глядят они, и то
     Украдкой, издали, сквозь аир и осоку;
                   Но так как в свете чуда нет,
            К которому б не пригляделся свет,
     То и они сперва от страху отдохнули,
     Потом к Царю подползть с предАнностью дерзнули:
                   Сперва перед Царем ничком;
     А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком:
            Дай попытаться сесть с ним рядом;
     А там, которые еще поудалей,
                   К Царю садятся уж и задом.
            Царь терпит все по милости своей.
     Немного погодя, посмотришь, кто захочет,
                   Тот на него и вскочит.
     В три дня наскучило с таким Царем житье.
                   Лягушки новое челобитье,
     Чтоб им Юпитер в их болотную державу
                   Дал подлинно Царя на славу!
                   Молитвам теплым их внемля,
     Послал Юпитер к ним на царство Журавля.
     Царь этот не чурбан, совсем иного нрава:
     Не любит баловать народа своего;
     Он виноватых ест: а на суде его
                   Нет правых никого;
                   Зато уж у него,
     Что завтрак, что обед, что ужин, то расправа.
                   На жителей болот
                   Приходит черный год.
     В Лягушках каждый день великий недочет.
     С утра до вечера их Царь по царству ходит
            И всякого, кого ни встретит он,
            Тотчас засудит и — проглотит.
     Вот пуще прежнего и кваканье, и стон,
                   Чтоб им Юпитер снова
                   Пожаловал Царя инова;
     Что нынешний их Царь глотает их, как мух;
     Что даже им нельзя (как это ни ужасно!)
     Ни носа выставить, ни квакнуть безопасно;
     Что, наконец, их Царь тошнее им засух.
     «Почто ж вы прежде жить счастливо не умели?
     Не мне ль, безумные, — вещал им с неба глас, —
                   Покоя не было от вас?
     Не вы ли о Царе мне уши прошумели?
     Вам дан был Царь? — так тот был слишком тих:
                   Вы взбунтовались в вашей луже,
     Другой вам дан — так этот очень лих;
     Живите ж с ним, чтоб не было вам хуже!»

Андрей Белый

Поповна

З. Н. ГиппиусСвежеет. Час условный.
С полей прошел народ.
Вся в розовом поповна
Идет на огород.В руке ромашек связка.
Под шалью узел кос.
Букетиками баска —
Букетиками роз.Как пава, величава.
Опущен шелк ресниц.
Налево и направо
Все пугала для птиц.Жеманница срывает
То злак, то василек.
Идет. Над ней порхает
Капустный мотылек.Над пыльною листвою,
Наряден, вымыт, чист, —
Коломенской верстою
Торчит семинарист.Лукаво и жестоко
Блестят в лучах зари —
Его младое око
И красные угри.Прекрасная поповна, —
Прекрасная, как сон,
Молчит, зарделась, словно
Весенний цвет пион.Молчит. Под трель лягушек
Ей сладко, сладко млеть.
На лик златых веснушек
Загар рассыпал сеть.Крутом моркови, репы.
Выходят на лужок.
Танцуют курослепы.
Играет ветерок.Вдали над косарями
Огни зари горят.
А косы лезвиями —
Горят, поют, свистят.Там ряд избенок вьется
В косматую синель.
Поскрипывая, гнется
Там длинный журавель
1.
И там, где крест железный, —
Все ветры на закат
Касаток стаи в бездны
Лазуревые мчат.Не терпится кокетке
(Семь бед — один ответ).
Пришпилила к жилетке
Ему ромашки цвет.А он: «Домой бы. Маша,
Чтоб не хватились нас
Папаша и мамаша.
Домой бы: поздний час».Но розовые юбки
Расправила. В ответ
Он ей целует губки,
Сжимает ей корсет.Предавшись сладким мукам
Прохладным вечерком,
В лицо ей дышит луком
И крепким табаком.На баске безотчетно
Раскалывает брошь
Своей рукою потной, —
Влечет в густую рожь.Молчит. Под трель лягушек
Ей сладко, сладко млеть.
На лик златых веснушек
Загар рассыпал сеть.Прохлада нежно дышит
В напевах косарей.
Не видит их, не слышит
Отец протоиерей.В подряснике холщовом
Прижался он к окну:
Корит жестоким словом
Покорную жену.«Опять ушла от дела
Гулять родная дочь.
Опять не доглядела!»
И смотрит — смотрит в ночь.И видит сквозь орешник
В вечерней чистоте
Лишь небо да скворечник
На согнутом шесте.С дебелой попадьею
Всю ночь бранится он,
Летучею струею
Зарницы осветлен.Всю ночь кладет поклоны
Седая попадья,
И темные иконы
Златит уже заря.А там в игре любовной,
Клоня косматый лист,
Над бледною поповной
Склонен семинарист.Колышется над ними
Крапива да лопух.
Кричит в рассветном дыме
Докучливый петух.Близ речки ставят верши
В туманных камышах.
Да меркнет серп умерший,
Висящий в облачках.

Ольга Николаевна Чюмина

Соловей

(А. Н. Плещееву)
Каждою весною майскими ночами
Из дубравы темной, с звонкими ключами,
С тенью лип цветущих и дубов ветвистых,
С свежим ароматом ландышей росистых,
Разносясь далеко надо всей равниной—
Слышались раскаты песни соловьиной.
И внимали песне все лесные пташки,
Бабочки на ветках и в траве букашки,
И под звуки эти распускались розы,
Расцветали в сердце золотые грезы;
Легче всем жилося: звуки песни чудной
Облегчали многим бремя жизни трудной.

Но однажды как-то, вовсе без причины,
Раздражил лягушек рокот соловьиный,
Рассердился также и надменный дятел,
Что внимая песне, время даром тратил.
А за ними следом повторили галки, —
Что, мол, песни эти и скучны и жалки,
Что давно их слушать прочим надоело
И они мешают только делать дело…
Зрело недовольство с каждою минутой,
Соловья известность находя раздутой,
Наконец созвали общее собранье
И певцу решили обявить изгнанье.

Но беды не чуя, наш певец смиренный,
Изливая душу в песне вдохновенной,
Не видал, как злоба разрасталась глухо,
Как его повсюду принимали сухо, —
И когда впервые весть о приговоре
До него достигла — он, скрывая горе,
Выслушал спокойно злые нареканья
И не отвечая, улетел в изгнанье.
А друзья, что втайне о певце жалели,
Заявить об этом громко не посмели.

С соловьем расставшись, не шутя сначала
Темная дубрава вдруг возликовала.
Но недолго длилось это увлеченье,
Пробудилось смутно чувство сожаленья
И невольной скуки, многим очевидно
Стало вдруг неловко и как будто стыдно…
Не лились, как прежде летними ночами
Соловья напевы звучными волнами,
А с закатом солнца из лесной опушки
Резко и крикливо квакали лягушки,
Стрекотал кузнечик, и дрозды бесплодно
Подражать пытались песне благородной,
Песне соловьиной… Заскучали розы,
Лепестки роняя на траву, как слезы…
Сумрачно и пусто стало в этой чаще
Без знакомой песни, звучной и бодрящей.

Тут, сначала втайне, а потом и гласно
Раздалися крики, что совсем напрасно
Соловья изгнали; началися споры,
(Дело доходило до открытой ссоры),
И в конце решили: слать гонца за море —
Соловью поведать о всеобщем горе,
Умолять вернуться будущей весною,
Примирясь навеки с чащею родною…

И певец вернулся. Он великодушно
Все простил душою, детски простодушной.
И по всей дубраве как его встречали,
Как неудержимо громко ликовали!
Как луга оделись пышною травою,
А дубы и липы — яркою листвою,
Как благоухали синие фиялки,
И в пылу восторга стрекотали галки,
Как ручьи журчали, и царицы-розы
С лепестков роняли радостные слезы!

1890 г.

Генрих Гейне

Под небом Пруссии

С каждым днем, слава Богу, редеет вокруг
Поколения старого племя;
Лицемерных и дряхлых льстецов с каждым днем
Реже видим мы в новое время.

Поколенье другое растет в цвете сил,
Жизнь испортить его не успела,
И для этих-то новых, свободных людей
Петь могу я свободно и смело.

Эта чуткая юность умеет ценить
Честность мысли и гордость поэта;
Вдохновенья лучи греют юности кровь,
Словно волны весеннего света.

Словно солнце, полно мое сердце любви,
Как огонь целомудренно-чисто;
Сами грации лиру настроили мне,
Чтоб звучала она серебристо.

Эту лиру из древности мне завещал
Прометея поэт вдохновенный:
Извлекал он могучие звуки из струн
К удивлению целой вселенной.

Подражать его «Птицам» я пробовал сам,
Их любя до последней страницы;
Изо всех его драм, нет сомнения в том,
Драма самая лучшая — «Птицы».

Хороши и «Лягушки», однако. Теперь
Их в Берлинском театре играют:
В переводе немецком, они, говорят,
В наши дни короля забавляют.

Королю эта пьеса пришлась по душе, —
Значит — вкус его тонко-античен.
К крику прусских лягушек наш прежний король
Почему-то был больше привычен.

Королю эта пьеса пришлась по душе,
Но, однако, должны мы сознаться:
Если б автор был жив, то ему бы навряд
Можно в Пруссии было являться.

Очень плохо пришлось бы живому певцу
И бедняжка покончил бы скверно:
Вкруг поэта мы все увидали бы хор
Из немецких жандармов наверно;

Чернь ругалась бы, право на брань получив,
Наглость жалких рабов обнаружа,
А полиция стала бы зорко следить
Каждый шаг благородного мужа.

Я желаю добра королю… О, король!
Моего ты послушай совета:
Воздавай похвалы ты умершим певцам,
Но щади и живого поэта.

Нет, живущих певцов берегись оскорблять,
Их оружья нет в мире опасней;
Их карающий гнев — всех Юпитера стрел,
Всех громо́в и всех молний ужасней.

Оскорбляй ты отживших и новых богов,
Потрясай весь Олимп без смущенья,
Лишь в поэта, король, никогда, никогда
Не решайся бросать оскорбленья!..

Боги могут, конечно, карать за грехи,
Пламя ада ужасно, конечно,
Где за грешные подвиги в вечном огне
Будут многих поджаривать вечно, —

Но молитвы блаженных и праведных душ
Могут грешннкам дать искуплепье;
Подаяньем, упорным и долгим постом
Достигают иные прощенья.

А когда дряхлый мир доживет до конца
И на небе звук трубный раздастся,
Очень многим придется избегнуть суда
И от тяжких грехов оправдаться.

Ад другой есть, однако, на самой земле,
И нет силы на свете, нет власти,
Чтобы вырвать могла человека она
Из его огнедышащей пасти.

Ты о Дантовом «Аде», быть может, слыхал,
Знаешь грозные эти терцеты,
И когда тебя ими поэт заклеймит,
Не отыщешь спасенья нигде ты.

Пред тобою раскроется огненный круг,
Где неведомо слово — пощада…
Берегись же, чтоб мы не повергли тебя
В бездну нового, мрачного ада.

Константин Дмитриевич Бальмонт

Заклятие


Я видел правду только раз,
Когда солгали мне.
И с той поры, и в этот час,
Я весь горю в огне.

Я был ребенком лет пяти,
И мне жилось легко.
И я не знал, что я в пути,
Что буду далеко.

Безбольный мир кругом дышал
Обманами цветов.
Я счастлив был, я крепко спал,
И каждый день был нов.

Усадьба, липы, старый сад,
Стрекозы, камыши.
Зачем нельзя уйти назад
И кончить жизнь в тиши?

Я в летний день спросил отца:
«Скажи мне: вечен свет?»
Улыбкой грустного лица
Он мне ответил: «Нет».

И мать спросил я в полусне:
«Скажи: Он добрый — Бог?»
Она кивнула молча мне
И удержала вздох.

Но как же так, но как же так?
Один сказал мне «Да»,
Другой сказал, что будет мрак,
Что в жизни нет «Всегда».

И стал я спрашивать себя,
Где правда, где обман,
И кто же мучает любя,
И мрак зачем нам дан.

Я вышел утром в старый сад
И лег среди травы.
И был расцвет растений смят
От детской головы.

В саду был черный ветхий чан
С зацветшею водой.
Он был как знак безвестных стран,
Он был моей мечтой.

Вон ряска там, под ней вода,
Лягушка там живет.
И вдруг ко мне пришла Беда,
И замер небосвод.

Жестокой грезой детский ум
Внезапно был смущен,
И злою волей, силой дум,
Он в рабство обращен.

Так грязен чан, в нем грязный мох.
Я слышал мысль мою.
Что если буду я как Бог?
Что если я убью?

Лягушке тесно и темно,
Пусть в рай она войдет.
И руку детскую на дно
Увлек водоворот.

Водоворот безумных снов,
Непоправимых дум.
Но сад кругом был ярко-нов,
И светел был мой ум.

Я помню скользкое в руках,
Я помню холод, дрожь,
Я помню солнце в облаках,
И в детских пальцах нож.

Я темный дух, я гномный царь,
Минута недолга.
И торжествующий дикарь
Скальпировал врага.

И что-то билось без конца
В глубокой тишине.
И призрак страшного лица
Приблизился ко мне.

И кто-то близкий мне сказал,
Что проклят я теперь,
Что кто слабейшего терзал,
В том сердца нет, он зверь.

Но странно был мой ум упрям,
И молча думал я,
Что боль дана как правда нам,
Чужая и моя.

О, знаю, боль сильней всего,
И ярче всех огней,
Без боли тупо и мертво
Мельканье жалких дней.

И я порой терзал других,
Я мучил их… Ну, что ж!
Зато я создал звонкий стих,
И этот стих не ложь.

Кому я радость доставлял,
Тот спал как сытый зверь.
Кого терзаться заставлял,
Пред тем открылась дверь.

И сам в безжалостной борьбе
Терзание приняв,
Благословенье шлю тебе,
Кто предо мной неправ.

Быть может, ересь я пою?
Мой дух ослеп, оглох?
О, нет, я слышу мысль мою,
Я знаю, вечен Бог!

Тимофей Белозеров

Лесной Плакунчик

Шла по лесу Лена,
Споткнулась,
Упала,
И к деду Плакунчику
В гости
Попала.
Приветливо дверью
Скрипела избушка,
В углу на ушате
Дремала лягушка.
Струился за печкою
Голос сверчка
Из щёлки сухого полена.
На лавке
Седого как лунь старичка
Сквозь слезы увидела Лена…
Плакунчик одёрнул
Цветной армячок,
Седую бородку
Зажал в кулачок,
И с грустной улыбкой
Промолвил: — Идём!
Уж ежели плакать, то плакать вдвоём!
Уж я не обижу, уж я провожу —
Плакучую тропку тебе покажу…
И как это ты оступиться могла? —
Взглянул он на Лену с тревогой. —
Идём, если можешь! —
И Лена пошла,
Корзинку подняв
У порога.

Лесная дорожка —
Грибы да морошка, —
В задумчивый ельник
Свернула дорожка.
Плакунчик по ней
Не спеша семенит,
Привычно пылит лапотками.
На шапке его
Колокольчик звенит —
Подснежник с тремя лепестками.
В лесу — тишина.
Только ели скрипят
Да белки на ветках судачат.
— Смотрите! —
В гнезде сорочата кричат. —
Зайчонок к Плакунчику скачет! —
Мелькнула, как мячик,
Комулька хвоста,
А вот и зайчонок —
Кувырк
из куста!
— Плакунчик, Плакунчик,
Я лапки отбил,
Бежал из осинника в слякоть!
Мне ночью барсук
На усы наступил,
Мне больно
И хочется плакать! —
И Лена подумала:
«Я не одна!»,
Взглянув на зайчонка со вздохом.
— Поплачь с ним, Плакунчик! —
Сказала она. —
Совсем ему, бедному, плохо!
А я подожду,
На пеньке посижу,
Морошку на ниточку
Я нанижу. —
Плакунчик зайчонка
Погладил рукой,
К холодному носу
Прижался щекой
И только ладошкой
Провёл по глазам —
Запрыгали слезы
У них по усам…
Проснулись в траве
Плясуны-комары,
Лягушки и жабы — в озёрах,
Запели в ручье
Молодые бобры,
Мышата откликнулись
В норах:
— В роще,
На опушке,
В поле
И в ряму*
Плакать
И смеяться
Плохо
Одному!.. —
Поплакал зайчонок,
Устало вздохнул
И, уши рогулькой,
Под ёлкой
Уснул.

Лесная дорожка —
Грибы да морошка, —
В медвежий малинник
Нырнула дорожка.
Лениво листву
Ветерок шевелит,
Скребётся в ней,
Словно мышонок…
В траве
под кустом
Медвежонок скулит —
Объелся малины спросонок.
На ягоды смотрит,
А в рот не берёт,
Сердито глаза
Непослушные трёт.
И Лена вздохнула:
— Ведь я не одна! —
И тихо ступила в сторонку. —
Поплачь с ним, Плакунчик! —
Сказала она. —
Поплачь, помоги медвежонку!
А я подожду,
На пеньке посижу,
Морошку на ниточку
Я нанижу. —
Плакунчик пригладил
Седые усы,
Глотнул из фиалки
Медовой росы,
Зажмурясь, похныкал, похныкал
И вот —
Тряхнул бородёнкой
Да как заревёт…
Моргнул медвежонок
И тут же, молчком,
Слезу со слезинкой
Слизнул язычком.
Причмокнул губами,
Сопя и урча,
И радостно к маме
Задал стрекача!

Лесная дорожка —
Грибы да морошка, —
Неласковой, сумрачной
Стала дорожка.
Плакунчик по ней
Босиком семенит,
Шуршит за спиной лапотками.
Тревожно его колокольчик звенит
Подснежник с тремя лепестками…
Плакунчику грач
Закричал из гнезда
На склоне
крутого
овражка:
— Ну где же ты ходишь?
Случилась беда
Такая,
Что вымолвить тяжко!
Синичье дупло разорила куница,
Не выплачет горе —
Погибнет синица!
Ты должен помочь ей
Как можно скорей!
— Скорей! —
Зашумела дубрава.
— Скорей! —
Раздались голоса снегирей
И сверху,
И слева,
И справа.
Плакунчику путь
Показали клесты,
И он побежал,
раздвигая кусты,
По кочкам, сухим и трухлявым,
По ямам, по сучьям и травам.
Бородку ему
на плечо занесло,
Бежит он и видит
Пустое дупло…
И вот у Плакунчика
Сморщился нос,
Печально сомкнулись ресницы,
И брызнули
частые бусины слез
На щёчки и грудку синицы…
А где-то в кустах
Прозвучало: — Чувить!
— Чувить! — перекликнулось в травах, —
Давайте поможем ей гнёздышко свить!
— Свить! Свить! —
Зашумела дубрава…

И Лена вздохнула:
— Чего же я жду?
Уж лучше одна
Потихоньку пойду. —
Пиликал кузнечик
Под шляпой груздя,
Кукушка вдали куковала.
И первая тёплая капля дождя
На пыльную землю упала…
И всё расцвело, засверкало вокруг —
И лес, и дорожка,
И речка, и луг.