Поправ мятежный дух Атлантовой стопой,
Заслуги милостью, как солнцем, озаряя,
Порок свергая в прах, а доблесть возвышая,
Он правду воцарил с Собой.
И. Чеславский.
Призрак какой-то неведомой силы,
Ты ль, указавший законы судьбе,
Ты ль, император, во мраке могилы
Хочешь, чтоб я говорил о тебе? Горе мне! Я не трибун, не сенатор,
Я только бедный бродячий певец,
И для чего, для чего, император,
Ты на меня возлагаешь венец? Заперты мне все богатые двери,
И мои бедные сказки-стихи
Слушают только бездомные звери
Да на высоких горах пастухи.Старый хитон мой изодран и черен,
Нет, мера есть долготерпенью,
Бесстыдству также мера есть!..
Клянусь его священной тенью,
Не все же можно перенесть!
И как не грянет отовсюду
Один всеобщий вопль тоски:
Прочь, прочь австрийского Иуду
От гробовой его доски!
Прочь с их предательским лобзаньем,
И весь апостольский их род
Питомец Севера, сын грозныя природы,
Тяжеловесный столп единствен и высок;
Глава утеса там, небесные где своды,
Подошва — нутрь земли, где вод кипит поток;
На Бельта раменах, по воле Николая,
Гора чудесная в Петрополь приплыла
В потомстве прославлять, святыни луч являя,
Вновь, Александр, Твои бессмертные дела.
По слову первому — покой,
По имени — ты дар наш первый,
Сын — по рождению — Минервы,
Сосуд избранный — ангел твой,
И ангел рифмой сочетаться
Лишь может с именем твоим.
Кого же должно дожидаться
Вещей с стеченьем таковым?
Кого? — конечно не инова,
Как соподвижника Петрова!
Нет, мера есть долготерпенью,
Безстыдству также мера есть…
Клянусь его венчанной тенью,
Не все же можно перенесть!
И как не грянет отовсюду
Один всеобщий клич тоски:
Прочь, прочь австрийскаго Иуду
От гробовой его доски!
В нем воли доброй, мудрой много;
Остер в решениях, легок,
За все берется круто, строго;
Все б сделал вдруг, коль был бы бог.
1798
В решеньях краток, быстр, щедроты лил, где мог,
Суд правый водворить брался он живо, строго,
И все бы сделал вдруг; но, ах! он не был бог (Позднейшая рукопись).
НИКОЛАЙ МОТОНИССвободны хитрости в страны твоей державы
Сей муж, Россия, ввел, исправил ими нравы,
Старинны грубости искоренял
И широту твою еще распространял;
Гражданам дал полезны правы,
Дал воинам порядочны уставы,
По суше, по водам врагов твоих гонял,
К союзникам твоим любви не отменял.
Благодеянья, Петр, твои в числе премногом.
Когда бы в древний век,
На троне восседит господь сих мест высоко.
Как точку зрит он мир пространный под собой;
Как солнце в мраке бездн провидит он глубоко
И видит в сих водах на дне песок златой,
И рыба гонится за малою как рыбкой.
Но если б зрел он так все ясно и сердца
Блестящих вкруг его приятною улыбкой;
Тогда бы он познал, кто волк и кто овца.
1797
Вильгельм II, германский император,
Хотел давно Европу покорить.
Он подал знак, — и брат пошел на брата,
Рубя сплеча. Живи, кто может жить!
А жить теперь — вопрос самозащиты:
Кто хочет жить, будь доблестным бойцом!
Да будут вечной славою покрыты
Идущие на недруга с мечом!
Запомните, идущие от клена,
От рыбных рек, от матери-сохи:
Монарха Русских стран металл сей представляет,
Зрак мужа славнаго потомкам оставляет.
Се есть Великий ПЕТРЪ, отечества Отец,
Благополучия Российскаго творец.
Весь век трудилася глава его и руки:
Посеял, возрастил, художества, науки.
Он войско обучил, состроил корабли,
Был страшен на водах, был страшен на земли.
Полезнейшие дал народу он уставы,
Победы одержав, спокойство утвердил,
Свободны хитрости в страны твоей державы
Сей муж, Россия, ввел, исправил ими нравы,
Старинны грубости искоренял
И широту твою еще распространял;
Гражданам дал полезны правы,
Дал воинам порядочны уставы,
По суше, по водам врагов твоих гонял,
К союзникам твоим любви не отменял.
Благодеянья, Петр, твои в числе премногом.
Когда бы в древний век,
(Моностихи Авсония)
Первый Юлий раскрыл чертоги царские Цезарь;
Августу он передал и власть над градом, и имя;
Правил потом Тиберий, сын его сводный; за этим
Кай, получивший прозванье Калигулы в лагере ратном;
Клавдий воспринял потом правленье; а после жестокий
В роде Энея последний Нерон; за ним, не в три года,
Трое: Гальба, старик, напрасно веривший в друга,
Слабый Отон, по разврату позорный выродок жизни,
И недостойный ни власти, ни смерти мужа Вителий;
Что так орлы высокопарны
Под небом вьются? — Плеск и звон!
Во храме Божьем лучезарный
Блеск видим царских двух корон.
Луна ли с солнцем совместились?
В плоти ль два Ангела явились?
Се Александр, Елисавета,
Красот возможных образец!
Умерший давно император,
Когда на престол он вступал,
Хотел от него отказаться,
И так он тогда рассуждал:
«Я к жизни придворной не создан!
Хочу отойти поскорей
От тех, с кем я должен встречаться,
Совсем мне не милых людей!
Во Францию два гренадера пошли, —
В России в плену они были;
Но только немецкой достигли земли,
Как головы тут же склонили.Печальная весть раздалася в ушах,
Что нет уже Франции боле.
Разбита великая армия в прах
И сам император в неволе.Тогда гренадеры заплакали вдруг,
Так тяжко то слышать им было,
И молвил один: «О, как больно мне, друг,
Как старая рана заныла.»Другой ему молвил: «Конец, знать, всему,
Когда светел-радошен
Во Москве благоверной царь,
Алексей царь Михайлович:
Народил бог ему сына,
Царевича Петра Алексеевича,
Первова императора по земле [св]еторусския.
Как плотники-мастеры
Во всю ноченьку не спали:
Колыбель-люльку делали
Оне младому царевичу,
На прибытие государя императора в Одессу и северный Севастополь
Лети, орел! Младые крылья
Расправь: широк твой в мире путь!
Твоей породе без усилья
На юг от севера взмахнуть.
Лети!—И вот от стран полночных
Поднялся он на крыльях мочных,
Никем не видим в облаках;
И, неожиданный страною,
Взвился над ратью, жадной к бою:
Вот Руси граница, вот Неман. Французы —
Наводят понтоны: работа кипит…
И с грохотом катятся медные пушки,
И стонет земля от копыт.Чу! бьют в барабаны… Склоняют знамена:
Как гром далеко раздается: «Vivat!»
За кем на конях короли-адъютанты
В парадных мундирах летят? Надвинув свою треугольную шляпу,
Все в том же походном своем сюртуке,
На белом коне проскакал император
С подзорной трубою в руке.Чело его ясно, движенья спокойны,
Во Францию два гренадера брели
Обратно из русской неволи.
И лишь до немецкой квартиры дошли,
Не взвидели света от боли.
Они услыхали печальную весть,
Что Франция в горестной доле,
Разгромлено войско, поругала честь,
И — увы! — император в неволе.
Царь благодушный, царь с евангельской душою,
С любовью к ближнему святою,
Принять, державный, удостой
Гимн благодарности простой!
Ты, обнимающий любовию своей
Не сотни, тысячи людей,
Ты днесь воскрыльями ея
Благоволил покрыть и бедного меня,
Не заявившего ничем себя
И не имевшего на царское вниманье
Во Францию два гренадера
Из русскаго плена брели,
И оба душой приуныли.
Дойдя до Немецкой Земли.
Придется им — слышать — увидеть
В позоре родную страну…
И храброе войско разбито,
И сам император в плену!
Во Францию два гренадера
Из русского плена брели,
И оба душой приуныли,
Дойдя до немецкой земли.
Придется им — слышать — увидеть
В позоре родную страну…
И храброе войско разбито,
И сам император в плену!
Гряди в триумфе к нам, благословенный!
Ты совершил бессмертные дела.
Друг человечества! в концах вселенны
Гремит нелестная тебе хвала,
Что одержав душою твердой
Верх над неистовым врагом,
Врагу же, благосердый,
За зло отмстил добром. И вождь царям противу новой Трои,
Стократ достойнее, стократ славней
Ты покорил ее. Сам ратны строи
О Николай, народов победитель,
Ты имя оправдал свое! Ты победил!
Ты, Господом воздвигнутый воитель,
Неистовство врагов его смирил…
Настал конец жестоких испытаний,
Настал конец неизреченных мук.
Ликуйте, христиане!
Ваш Бог, Бог милости и браней,
Исторг кровавый скиптр из нечестивых рук.
Тебе, тебе, послу его велений —
Молоко на губах не обсохло,
День и ночь в барабан колочу.
Мать от грохота было оглохла,
А отец потрепал по плечу.
Мать и плачет и стонет и тужит,
Но отцовское слово — закон:
— Пусть идет Императору служит, —
Барабанщиком, видно, рожден.
Предвечный! силою Твоею
Да веселится царь!
Да радостной своей душею
Торжеств ликует среди зарь!
Желания его сердечны
Ты предварил и совершил;
Чело елеем благостынным,
Главу сияньем златовидным
Монаршего венца покрыл,
И ниспослал ему дни здравы, долговечны.
Стоит император Петр Великий,
думает:
«Запирую на просторе я!» —
а рядом
под пьяные клики
строится гостиница «Астория».
Сияет гостиница,
за обедом обед она
дает.
Помню —
то ли пасха,
то ли —
рождество:
вымыто
и насухо
расчищено торжество.
По Тверской
шпалерами
стоят рядовые,
Барабанщик! Бедный мальчик!
Вправо-влево не гляди!
Проходи перед народом
С Божьим громом на груди.
Не наёмник ты — вся ноша
На груди, не на спине!
Первый в глотку смерти вброшен
На ногах — как на коне!
Грядешь, грядешь венчанный Богом Царь:
Хваления Творцу—благовести, алтарь!
Цветами устилайте стогны!
Плещи, Нева! торжеств гремите громы!
Грядешь, грядешь венчанный Богом Царь! —
На раменах Его—Порфира,
В руке Держава полумира.
Он Скипетр благости простер к сынам Своим,
Его орлы—парят за Ним.
Могущий, юный, величавый,
Октавио Пасу
В саду, где М., французский протеже,
имел красавицу густой индейской крови,
сидит певец, прибывший издаля.
Сад густ, как тесно набранное «Ж».
Летает дрозд, как сросшиеся брови.
Вечерний воздух звонче хрусталя.
Хрусталь, заметим походя, разбит.
Он низко пал… Тамбурмажора
Не узнаю я больше в нем!
А в дни империи бывало,
Каким глядел он молодцом!
Он шел с улыбкой перед войском,
И палкой длинною махал.
Галун серебряный мундира
При свете солнечном блистал.
(ИЗ ЦЕДЛИЦА).
По синим волнам океана,
Лишь звезды блеснут в небесах,
Корабль одинокий несется,
Несется на всех парусах.
Не гнутся высокия мачты,
На них флюгера не шумят,
И молча в открытые люки
Чугунныя пушки глядят.
Во славном городе в Орешке,
По нынешнему званию Шлюшенбурха,
Пролегла тута широкая дорожка.
По той по широкой дорожке
Идет тут царев большой боярин,
Князь Борис сын Петрович Шереметев,
Со темя он со пехотными полками,
Со конницею и со драгунами,
Со удалыми донскими казаками.
Вошли оне во Красну мызу