Все стихи про грязь

Найдено стихов - 56

На одной странице показано стихов - 35

Чтобы посмотреть другие стихи из выборки, переходите по страницам внизу экрана


Наум Коржавин

Весна, но вдруг исчезла грязь

Весна, но вдруг исчезла грязь.
И снова снегу тьма.
И снова будто началась
Тяжелая зима.Она пришла, не прекратив
Весенний ток хмельной.
И спутанностью перспектив
Нависла надо мной.

Иван Сергеевич Рукавишников

Растет цветок мой стих певучий

Растет цветок мой стих певучий
Из грязи пошлых дней людских.
Под бурей огненных созвучий
Растет цветок мой стих певучий
В бурьяне злых благополучий,
Обиженно-могучий стих.
Растет цветок мой стих певучий
Из грязи пошлых дней людских.

Николай Рерих

Детские замки

На мощной колонне храма сидит
малая птичка. На улице дети
из грязи строят неприступные
замки. Сколько хлопот около
этой забавы! Дождь за ночь
размыл их твердыни, и конь
прошел через их стены. Но
пусть пока дети строят
замок из грязи, и на колонне
пусть сидит малая птичка.
Направляясь к храму, я не подойду
к колонне и обойду стороною
детские замки.

Наум Коржавин

В Сибири

Дома и деревья слезятся,
И речка в тумане черна,
И просто нельзя догадаться,
Что это апрель и весна.
А вдоль берегов огороды,
Дождями набухшая грязь…
По правде, такая погода
Мне по сердцу нынче как раз.
Я думал, что век мой уж прожит,
Что беды лишили огня…
И рад я, что ветер тревожит,
Что тучами давит меня.
Шаги хоть по грязи, но быстры.
Приятно идти и дышать…
Иду. На свободу. На выстрел.
На все, что дерзнет помешать.

Варлам Шаламов

Эй, красавица, стой, погоди

Эй, красавица, — стой, погоди!
Дальше этих кустов не ходи.За кустами невылазна грязь,
В этой грязи утонет и князь.Где-нибудь, возле края земли,
Существуют еще короли.Может, ты — королевская дочь,
Может, надо тебе помочь.И нельзя уходить мне прочь,
Если встретились ты и ночь.Может, нищая ты, голодна
И шатаешься не от вина.Может, нет у тебя родных
Или совести нет у них, Что пустили тебя одну
В эту грозную тишину.Глубока наша глушь лесная,
А тропинок и я не знаю…

Наум Коржавин

Слепая осень

Слепая осень. Город грязь топтал.
Давило небо низкое, и даже
Подчас казалось: воздух черным стал,
И все вдыхают смесь воды и сажи.Давило так, как будто, взяв разбег
К бессмысленной, жестокой, стыдной цели,
Всё это нам наслал наш хитрый век,
Чтоб мы о жизни слишком не жалели.А вечером мороз сковал легко
Густую грязь… И вдруг просторно стало.
И небо снова где-то высоко
В своей дали прозрачно заблистало.И отделился мир от мутных вод,
Пришел в себя. Отбросил грязь и скверну.
И я иду. Давлю ногами лёд.
А лёд трещит. Как в детстве. Достоверно.

Владимир Маяковский

Стой, гражданин, РОСТе внимая! Что надо сделать первого мая?

1.
Сначала
с улиц
грязь вывози,
а то
демонстрации утонут в грязи.
2.
Надо в баню бежать,
пока не поздно,
пока
не заболел
заразой тифозной.
3.
Надо насыпи чинить,
если не скололи лед,
а то поезда весною зальет.
4.
Надо
починить
железнодорожный состав,
чтоб поезда
не замерли, без работы став.
5.
Надо
сор со дворов убрать,
чтоб микробы не множили рать.
6.
· · ·
7.
Надо
май
так праздновать,
чтобы
и пятнышка не было грязного!
8.
Надо, чтоб рабочий контроль
проверил,
каждый ли выполнил роль.
9.
И только
к вечеру,
устав стараться,
на улицы выйдем
для демонстраций!

Генрих Гейне

Ее в грязи он подобрал

Ее в грязи он подобрал;
Чтоб все достать ей — красть он стал;
Она в довольстве утопала
И над безумцем хохотала.

И шли пиры… Но дни текли —
Вот утром раз за ним пришли:
Ведут в тюрьму… Она стояла
Перед окном и — хохотала.

Он из тюрьмы ее молил:
«Я без тебя душой изныл,
Приди ко мне!» — Она качала
Лишь головой и —хохотала.

Он в шесть поутру был казнен
И в семь во рву похоронен, —
А уж к восьми она плясала,
Пила вино и хохотала.

Владимир Высоцкий

Про королевское шествие

Мы браво и плотно сомкнули ряды,
Как пули в обойме, как карты в колоде:
Король среди нас — мы горды,
Мы шествуем бодро при нашем народе.Падайте лицами вниз, вниз —
Вам это право дано,
Пред королём падайте ниц
В слякоть и грязь — всё равно! Нет-нет, у народа не трудная роль:
Упасть на колени — какая проблема?
За всё отвечает король,
А коль не король, ну тогда — королева! Падайте лицами вниз, вниз —
Вам это право дано,
Пред королём падайте ниц
В слякоть и грязь — всё равно!

Борис Рыжий

Ничего не надо, даже счастья

Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит
— небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.

Иван Суриков

Осень, Дождик ведром

Осень… Дождик ведром
С неба хмурого льёт;
На работу, чуть свет,
Молодчина идёт. На плечах у него
Кафтанишка худой;
Он шагает в грязи
По колена, босой. Он идёт да поёт,
Над погодой смеясь;
Из-под ног у него
Брызжет в стороны грязь. Холод, голод, нужду
Сносит он до конца, —
И не в силах беда
Сокрушить молодца. Иль землёю его,
Иль бревном пришибёт,
Или старость его
На одре пригнетёт. Да и смерть-то придёт —
Не спугнёт молодца;
С ней он кончит расчёт,
Не поморщив лица. Эх, родимый мой брат!
Много силы в тебе!
Эту силу твою
Сокрушить ли судьбе!..

Игорь Северянин

Святая грязь

На канале, у перил,
Чей-то голос говорил:
«Погоди.
Ты один, и я одна…
Я на что-нибудь годна…
Погляди,
Разве я какой урод?
У меня и нос, и рот —
Все, как след.
Для тебя я не конфуз…
Я умею… Я гожусь…
Хочешь?..» — «Нет».
«Отчего же? — оскорблен,
Голос молит. — Ты влюблен?
Не подлец?
Не обманывал ее?
У нее дитя твое?
Ты — отец?»
«Никого я не люблю
И тебя я не куплю: _
Пуст карман».
«О, дозволь, дитя, дозволь
Предложить тебе хлеб-соль
За обман…
Ты душой наивно-свеж,
А таких найти нам где ж?
В эту ночь
Мне отдай кусок души
И пади, и согреши,
Заменить мне разреши
Мать и дочь…»

Игорь Северянин

Пора безжизния

Кончается октябрь, бесснежный и туманный.
Один день — изморозь. Тепло и дождь — другой.
Безлистый лес уснул гнилой и безуханный,
Бесцветный и пустой, скелетный и нагой.
На море с каждым днем все реже полотенца:
Ведь Осень, говорят, неряха из нерях…
И ходят две сестры — она и Инфлюэнца,
Две девы старые, — и топчутся в дверях.
Из скромных домиков их гонят: кто — дубиной,
Кто — жаркой банею, кто — ватным армяком;
Кто подогадливей, их просто гонит хиной,
Легко тягающейся с крепким тумаком…
Пора безжизния!.. И даже ты, телега,
Не то ты ленишься, не то утомлена…
Нам грязь наскучила. Мы чистого ждем снега.
В грязи испачкала лицо свое луна…

Николай Рубцов

В сибирской деревне

То желтый куст,
То лодка кверху днищем,
То колесо тележное
В грязи…
Меж лопухов —
Его, наверно, ищут —
Сидит малыш,
Щенок скулит вблизи.Скулит щенок
И все ползет к ребенку,
А тот забыл,
Наверное, о нем, -
К ромашке тянет
Слабую ручонку
И говорит…
Бог ведает, о чем!.. Какой покой!
Здесь разве только осень
Над ледоносной
Мечется рекой,
Но крепче сон,
Когда в ночи глухой
Со всех сторон
Шумят вершины сосен, Когда привычно
Слышатся в чесу
Осин тоскливых
Стоны и молитвы, -
В такую глушь
Вернувшись после битвы,
Какой солдат
Не уронил слезу? Случайный гость,
Я здесь ищу жилище
И вот пою
Про уголок Руси,
Где желтый куст,
И лодка кверху днищем,
И колесо,
Забытое в грязи…

Марина Цветаева

Цыганская свадьба

Из-под копыт —
Грязь летит.
Перед лицом —
Шаль, как щит.
Без молодых
Гуляйте, сваты!
Эй, выноси,
Конь косматый!

Не дали воли нам
Отец и мать, —
Целое поле нам —
Брачная кровать!

Пьян без вина и без хлеба сыт —
Это цыганская свадьба мчит!

Полон стакан.
Пуст стакан.
Гомон гитарный, луна и грязь.
Вправо и влево качнулся стан:
Князем — цыган!
Цыганом — князь!
Эй, господин, берегись, — жжет!
Это цыганская свадьба пьет!

Там, на ворохе
Шалей и шуб, —
Звон и шорох
Стали и губ.
Звякнули шпоры,
В ответ — мониста.
Свистнул под чьей-то рукою
Шелк.
Кто-то завыл как волк,
Кто-то — как бык — храпит.
Это цыганская свадьба спит.

Иван Саввич Никитин

Мне, видно, нет другой дороги

Мне, видно, нет другой дороги —
Одна лежит… иди вперед,
Тащись, покуда служат ноги,
А впереди — что Бог пошлет.
Все грязь да грязь… Господь помилуй!
Устанешь, дух переведешь,
Опять вперед! Хоть не под силу,
Хоть плакать впору, — все идешь!
Нужда, печаль, тоска и скука,
Нет воли сердцу и уму…
Из-за чего вся эта мука —
Известно Богу одному.
Уж пусть бы радость пропадала
Для блага хоть чьего-нибудь,
Была бы цель — душа б молчала,
Имел бы смысл тяжелый путь;
Так нет! Какой-то враг незримый
Из жизни пытку создает
И, как палач неумолимый,
Над жертвой хохот издает…

Валерий Брюсов

Строго и молча, без слов, без угроз…

Строго и молча, без слов, без угроз,
Падает медленно снег;
Выслал лазутчиков дряхлый Мороз,
Непобедимый стратег.
Падают хлопья, угрюмо кружась,
Строго и молча, без слов,
Кроют сурово осеннюю грязь,
Зелень осенних лугов.
Молча, — послы рокового вождя, —
Падают вниз с высоты,
Кроют овраги в полях, возводя
С горки на горку мосты.
Выслал лазутчиков дряхлый стратег,
Скоро появится рать.
Падая молча, безжизненный снег
Хочет всю землю ровнять.
Чу! не трубит ли воинственный рог,
Не авангард ли идет?
Изморозь бело блестит вдоль дорог,
Речки затянуты в лед.
Падают хлопья, спокойно кружась,
Делают дело без слов:
Скрыли покровы осеннюю грязь,
Скрыли просторы лугов.
Лед над водой, над полянами снег,
Слиты мостами холмы.
Вьюга трубит… Выступает стратег
Старой царицы Зимы.
25 августа 1913

Алексей Жемчужников

Животная проза и декадентская поэзия

Одни — двуногое, пасущееся стадо,
Без дум, надежд и грёз, которых людям надо.
Не зная ни тоски, ни порываний ввысь,
Они как бы в грязи для грязи родились.
Так есть животные, которым воспретила
Природа подымать к небесным высям рыла.
Другие — до того чуждаются земли,
Что в мир неведомый из нашего ушли.
Когда их над землёй, как духов, носят крылья,
Они, с своих высот, из рога изобилья
Нам сыплют песенок летучие листки.
И ропщем мы: «Зачем, рассудку вопреки,
Нам эти пряности и эти карамели,
Меж тем как досыта и хлеба мы не ели?»
Итак — две крайности. Когда одна из двух
Иль обе вместе наш пленять желают слух —
Та хрюканьем свиным, а эта птичьей песней, —
Решить я не берусь, из них чтО интересней —
Лишь люд бы людом был! Вот отповедь моя!
А птицей и свиньей… уж птица и свинья.

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Последняя ирония

У свежей насыпи кургана
Мы собрались… Снега кругом,
И бледно-розовым пятном
Смотрело солнце из тумана.

В могильный склеп мы гроб снесли.
И, по обычаю, в печали,
На крышку гроба мы бросали
Горсть свежей глины и земли…

Пока могила зарывалась,
Бедняк! я думал о тебе:
В твоей нерадостной судьбе
Насмешка горькая сказалась.

И проклиная, и боясь
Тебя при жизни, с наглой ложью,
Вслед за тобой с трусливой дрожью
Клеветники бросали грязь.

Еще не стихла волчья злоба
Твоих врагов, как ты угас,
И вот друзья тебе сейчас
Бросали грязь на крышку гроба.

Но ты уж спишь!.. Спит мертвым сном
Кладбища снежная поляна,
И смотрит солнце из тумана
В мир бледно-розовым пятном.

Иосиф Бродский

Мир создан был из смешенья грязи, воды, огня

Мир создан был из смешенья грязи, воды, огня,
воздуха с вкрапленным в оный криком «Не тронь меня!»,
рвущимся из растения, впоследствии — изо рта,
чтоб ты не решил, что в мире не было ни черта.
Потом в нём возникли комнаты, вещи, любовь в лице,
сходство прошлого с будущим, арии с ТБЦ,
пришли в движение буквы, в глазах рябя.
И пустоте стало страшно за самое себя.
Первыми это почувствовали птицы — хотя звезда
тоже суть участь камня, брошенного в дрозда.
Всякий звук, будь то пенье, шёпот, дутьё в дуду, —
следствие тренья вещи о собственную среду.
В клёкоте, в облике облака, в сверканьи ночных планет
слышится то же самое «Места нет!»,
как эхо отпрыска плотника, либо как рваный СОС,
в просторечии — пульс окоченевших солнц.
И повинуясь воплю «прочь! убирайся! вон!
с вещами!», само пространство по кличке фон
жизни, сильно ослепнув от личных дел,
смещается в сторону времени, где не бывает тел.
Не бойся его: я там был! Там, далеко видна,
посредине стоит прялка морщин. Она
работает на сырьё, залежей чьих запас
неиссякаем, пока производят нас.

Александр Сумароков

Мужик и кляча

Имея ум ,
И много дум ,
Природу мы поносим ,
Когда о таковых делах мы Бога просим
И делаем молитвой шум ,
Помоществуем тщась быти небесами,
Какия мы дела исполнить можем сами.
Везла тяжелой кляча воз ,
Мужик на ней возил навоз ,
Клячонка с  силою везет товар союзно;
Однако на возу гораздо грузно,
А по дороге грязь.
Мужик ярясь,
Рукою делает размахи,
И палкою даст лошадке шахи.
Конь мучится, и кровь течет из конских лат .
Шахал , шахал мужик , и дал лошадке мат .
Он руки к  небу воздевает ,
И Геркулеса призывает :
Великий Геркулес возри ты к  сей стране,
И помоги навоз ты кляче везть и мне!
Кричит мужик и кланяется в  ноги,
Валяяся в  грязи среди дороги.
Низшел тотчас
С  Олимпа глас :
Навозу никогда, дурак , не возят Боги;.
Однако я
Твой воз подвину:
Сними, свинья,
С  телеги грузу половину.
Исполнил то мужик ,
Работая и плача.
Прошел мужичий крик ,
И потащила воз умученная кляча.

Владимир Высоцкий

Если где-то в чужой, неспокойной ночи

Если где-то в чужой, неспокойной ночи, ночи
Ты споткнулся и ходишь по краю —
Не таись, не молчи, до меня докричи, докричи,
Я твой голос услышу, узнаю.

Может, с пулей в груди ты лежишь в спелой ржи, в спелой ржи?
Потерпи! Я иду, и усталости ноги не чуют.
Мы вернемся туда, где и травы врачуют,
Только — ты не умри, только — кровь удержи.

Если ж конь под тобой — ты домчи, доскачи, доскачи,
Конь дорогу отыщет, буланый,
В те края, где всегда бьют живые ключи, ключи,
И они исцелят твои раны.

Если трудно идёшь: по колена в грязи, по колена в грязи
Да по острым камням, босиком по воде по студёной,
Пропылённый, обветренный, дымный, огнём опалённый —
Хоть какой — доберись, добреди, доползи!

Здесь такой чистоты из-под снега ручьи, ручьи —
Не найдёшь, не придумаешь краше;
Здесь друзья, и цветы, и деревья ничьи, ничьи,
Стоит нам захотеть — будут наши.
Наши!

Где же ты? взаперти или в долгом пути, пути?
На развилках каких, перепутиях и перекрёстках?
Может быть, ты устал, приуныл, заблудился в трёх соснах
И не можешь обратно дорогу найти?

Виктор Гюго

Над падшей женщиной не смейтесь с поруганьем!

Над падшей женщиной не смейтесь с поруганьем!
Ваш строгий приговор не стал бы так жесток,
Когда бы знали вы, как некогда с страданьем
      Невидимо боролся в ней порок,
Когда она не раз, быть может, ожидала —
Вот-вот протянется спасения рука...
      Так иногда на зелени листка,
Со всею чистотой прозрачного кристалла,
Блестит роса зари; но лист затрепетал, —
Она спадает в грязь — и блеск ее пропал.

За что ж, несчастная, услышит крик проклятья?
Не ты ль, истасканный, безнравственный богач,
С презреньем слушая ее мольбы и плач,
Бросал ей золото и звал в свои обятья?
Позор и вечный стыд!.. Но кто же виноват?
Кто обвинит ее сурово за разврат?
Всему своя пора! Пусть в грязь она упала,
      Как та роса, — и блеск свой потеряла;
Но, чтоб для них опять сокрылся мрак ночей, —
Им нужен свет любви, свет солнечных лучей.

Демьян Бедный

Уберем с пути

«Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна…»
Очутилася у кручи
Меньшевистская шпана.

Шпанка явно увядает.
Срам страшнее, чем террор.
Беспощадно наседает
Большевистский прокурор.

Соскребет кусочек грязи,
А под грязью хлещет гной:
«Есть с рабочим классом связи?»
«Сорвалося! Ни одной!»

«Где видалися вы с Даном?..
Вандервельде что сказал?..
Были в смычке с белым станом?» –
Напряжен судебный зал.

Гвоздь вопроса всеми понят,
Подсудимые сдают.
«Сколько их? Куда их гонят?
Что так жалобно поют?»

Меньшевистски-безобразны
В продувной своей игре,
«Закружились бесы разны,
Словно листья в ноябре».

«Мы мечтали вместе с Даном:
Интервенция вблизи!»
«Мы с торгпромовским карманом
Находилися в связи!»

Им и стыдно и обидно…
Все глядят по сторонам.
«Хоть убей, следа не видно:
Сбились мы. Что делать нам?»

Фразы деланно-трескучи,
Но вся гниль насквозь видна.
Треск словесный не из тучи,
А из кучи…
Вот она!

К ней сумеем – к неопрятной! –
Мы с лопатой подойти
И с брезгливостью понятной
Уберем ее с пути!

Иннокентий Анненский

Вьеле Гриффен. Осень

Как холодный дождь изменницей слывет,
Точно ветер и глуха, да оборвет.
Подозрительней, фальшивей вряд ли есть,
Имя осень ей — бродяжит нынче здесь…
Слышишь: палкой-то по стенке барабанит,
Выйди за дверь: право, с этой станет.
Выйди з_а_ дверь. Пристыди ж ты хоть ее,
Вот неряха-то. Не платье, а тряпье.
Грязи, грязи-то на ботах накопила,
Да не слушай, что бы та ни говорила.
Не пойдет сама… швыряй в нее каменья,
А вопить начнет — не бойся. Представленье.
Мы давно знакомы… Год назад
Здесь была, ходила с нами в сад,
Улыбалась, виноградом нас дарила,
Так о солнышке приятно говорила:
«Слышишь, летний, мол, лепечет ветерок,
Поработал, так приятно — на бочок».
Ужин подали — уселась вечерять.
Этой женщины, да чтобы не узнать.
Дали нового отведать ей винца,
Принесли потом в сарай мы ей сенца.
Спать ложилася меж телкой и кобылой,
Смотрим: к утру и вода в сенях застыла.
Лист дождем посыпался с тех пор.
Нет, шалишь. Теперь и ставни на запор.
Пусть идет в другие греться сени:
Нынче места нет на нашем сене,
Околачивать других ищи ступ_е_ней…
Листьев, листьев-то у ней по волосам,
А глаза-то смотрят, точно бы из ям.
Голос хриплый — ну, а речи точный мед;
Только нас теперь и этим не возьмет.
Золотом обвесься — нас не тронет,
Подвяжи звонок-то, пусть трезвонит.
Да дровец бы для Мороза припасти,
Не зашел бы дед Морозко по пути.Год написания: без даты

Яков Петрович Полонский

Н. Г. Тройницкому

В дни юности, — ее клеврет и новобрачный,
В медовом месяце заманчивых страстей,
Когда еще не знал я роскоши цепей,
Ни кандалов нужды суровой и невзрачной,

Когда повсюду я мог находить друзей,
Иль сладко мучиться любовью неудачной,—
Впервые увидал я житницу степей,—
Дешевый город ваш — в грязи, в пыли, но — злачный…

С тех пор прошло немало зол и бед…
С тех пор кого из нас житейский тайный холод
Не сжал в свои тиски, и кто из нас не сед!?

Подешевело все, чем дорожил поэт!
Одряхло все, что было в цвете лет,—
И дорог стал помолодевший город.

В дни юности, — ее клеврет и новобрачный,
В медовом месяце заманчивых страстей,
Когда еще не знал я роскоши цепей,
Ни кандалов нужды суровой и невзрачной,

Когда повсюду я мог находить друзей,
Иль сладко мучиться любовью неудачной,—
Впервые увидал я житницу степей,—
Дешевый город ваш — в грязи, в пыли, но — злачный…

С тех пор прошло немало зол и бед…
С тех пор кого из нас житейский тайный холод
Не сжал в свои тиски, и кто из нас не сед!?

Подешевело все, чем дорожил поэт!
Одряхло все, что было в цвете лет,—
И дорог стал помолодевший город.

Владимир Маяковский

Неделя санитарной очистки (РОСТА №36)

1.
На грязи
у ворот
собирался народ
праздно.
Стали хмурые в ряд:
«Очень уж, — говорят, —
грязно!»
2.
Не поспей к ним Совет,
простояли бы лет, —
сколько?!
Чем стоять так в грязи,
ты ее вывози —
только!
3.
Хлеб мужик в город вез,
да сломал паровоз —
чешет ухо!
Тут собрался народ,
стал кругом и орет —
мол, «разруха»!
4.
Так орал бы лет пять,
мчит газеты опять
почта!
Слёз чем лить целый Нил,
ты б его починил —
вот что!
5.
Злятся граждане: «Фу!
Быть нам, бедным, в тифу
вскоре,
прямо делай что хошь,
заедает нас вошь…
Горе!»
6.
Санитар к ним опять
(им в могиле бы спать
до́сыта):
«Ты повыскреб бы вошь,
сразу лет доживешь
до́ ста».
7.
Электрический ток
стал вздымать молоток
четкий.
Чинят там и тут,
подметают, метут
щетки.
8.
Каждый сыт и здоров,
вволю хлеба и дров!
Вещи!
Чисто!!!
Грязи ни-ни!
Солнце целые дни —
блещет!!!

Владимир Маяковский

Кто он?

Кто мчится,
      кто скачет
            такой молодой,
противник мыла
         и в контрах с водой?
Как будто
     окорока ветчины,
небритые щеки
        от грязи черны.
Разит —
    и грязнее черных ворот
зубною щеткой
        нетронутый рот.
Сродни
    шевелюра
         помойной яме,
бумажки
     и стружки
          промеж волосьями;
а в складках блузы
          безвременный гроб
нашел
   энергично раздавленный клоп.
Трехлетнего пота
         журчащий родник
проклеил
     и выгрязнил
            весь воротник.
Кто мчится,
      кто скачет
            и брюки ло́вит,
держащиеся
      на честном слове?
Сбежав
    от повинностей
            скушных и тяжких,
за скакуном
       хвостятся подтяжки.
Кто мчится,
      кто скачет
            резво и яро
по мостовой
       в обход тротуара?
Кто мчит
     без разбора
           сквозь слякоть и грязь,
дымя по дороге,
        куря
           и плюясь?
Кто мчится,
      кто скачет
            виденьем крылатым,
трамбуя
     встречных
           увесистым матом?
Кто мчится,
      и едет,
          и гонит,
              и скачет?
Ответ —
     апельсина
          яснее и кратче,
ответ
   положу
       как на блюдце я:
то мчится
     наш товарищ докладчик
на диспут:
     «Культурная революция».

Аким Николаевич Нахимов

Песнь луже

ПЕСНЬ ЛУЖЕ
Пускай иной, потея годы,
С надсадой трубит страшны оды
Ручьям, озерам и морям!
Не море—лужу воспеваю:
Грязь в жемчуг я преобращаю,
Ударив лиры по струнам.
Судеб благоугодно воле,
Чтоб, лужа, ты в несчастной доле
Была других всех ниже вод:
Ручьи нас веселят струями,
Моря приводят в страх волнами,
А лужей брезгует народ.
Но насекомы неисчетны,
Для гордых взоров неприметны,
Зрят в луже дивный океан
И в подлых жабах—страшных китов!
Четвероногих сибаритов
Ты вместе ванна и диван.
Паши, украшенны щетиной,
Презренною твоею тиной
Не променяются на пух;
За бархат грязь они считают
И в роскоши такой не чают,
Что их готовят под обух.
Ни пред ручьем, ни пред рекою
Ты не похвалишься водою;
Но страннику в несносный жар
Вода твоя в степи Ливийской
Или в пустыне Аравийской
Небесный кажется нектар.
Пространством море пусть гордится,
Шумит волнами и стремится
Достигнуть грозной высоты.
В обширности неизмеримой,
Одним весельем обозримой,
И море—лужа, как и ты.
Хотя б на дне его лежали
Блестящий бисер и кораллы,
Приманчивы для алчных глаз;
Но что ж! пред мудрыми очами
Столь почитаемые нами
Коралл и бисер—та же грязь.
Нет! лужи я не презираю;
Я в луже пользу обретаю—
Наставник лужа для меня:
Читает мне урок прекрасный,
С которым опыты согласны,
Сию нам истину глася:
Чей дух ленивый дремлет вечно,
В том мысль и чувствие сердечно
Как в луже мутная вода;
И праздности его в награду
Пороки в нем, подобно гаду,
Плодятся, множатся всегда!

Владимир Маяковский

Лозунги и реклама, 1929-1930

1

Убирайте комнату,
чтоб она блестела.
В чистой комнате —
чистое тело.

2

Воды —
не бойся,
ежедневно мойся.

3

Зубы
чисть дважды,
каждое утро
и вечер каждый.

4

Курить —
бросим.
Яд в папиросе.

5

То, что брали
чужие рты,
в свой рот
не бери ты.

6

Ежедневно
обувь и платье
чисть и очищай
от грязи и пятен.

7

Культурная привычка,
приобрети ее —
ходи еженедельно в баню
и меняй белье.

8

Долой рукопожатия!
Без рукопожатий
встречайте друг друга
и провожайте.

9

Проветрите комнаты,
форточки открывайте
перед тем
как лечь
в свои кровати.

10

Не пейте
спиртных напитков.
Пьющим — яд,
окружающим — пытка.

11

Затхлым воздухом —
жизнь режем.
Товарищи,
отдыхайте
на воздухе свежем.

12

Товарищи люди,
на пол не плюйте.

13

Не вытирайся
полотенцем чужим,
могли
и больные
пользоваться им.

14

Запомните —
надо спать
в проветренной комнате.

15

Будь аккуратен,
забудь лень,
чисть зубы
каждый день.

16

На улице были?
Одежду и обувь
очистьте от пыли.

17

Мойте окна,
запомните это,
окна — источник
жизни и света.

18

Товарищи,
мылом и водой
мойте руки
перед едой.

19

Запомните вы,
запомни ты —
пищу приняв,
полощите рты.

20

Грязь
в желудок
идет с едой,
мойте
посуду
горячей водой.

21

Фрукты
и овощи
перед
едой
мойте
горячей водой.

22

Нельзя человека
закупорить в ящик,
жилище проветривай
лучше и чаще.

23

Вытрите ноги!!!
забыли разве, —
несете с улицы
разную грязь вы.

24

Хоть раз в неделю,
придя домой, —
горячей водой
полы помой.

25

Болезни и грязь
проникают всюду.
Держи в чистоте
свою посуду.

26

Во фруктах и овощах
питательности масса.
Ешьте больше зелени
и меньше мяса.

27

Лишних вещей
не держи в жилище —
станет сразу
просторней и чище.

28

Чадят примуса, —
хозяйки, запомните:
нельзя
обед
готовить
в комнате.

29

Держите чище
свое жилище.

30

Каждое жилище
каждый житель
помещение
в сохранности держите.

31

Товарищ!
да приучись ты
держать жилище
опрятным и чистым.

32

С одежды грязь
доставляется на дом.
Одетому лежать
на кровати не надо.

33

Хозяйка,
помни о правиле важном:
Мети жилище
способом влажным.

34

Раз в неделю,
никак не реже,
белье постельное
меняй на свежее.

35

Не стирайте в комнате,
могут от сырости
грибы и мокрицы
в комнате вырасти.

Владимир Маяковский

Продолжение прогулок из улицы в переулок

Стой, товарищ!
Ко всем к вам
доходит
«Рабочая Москва».
Знает
каждый,
читающий газету:
нет чугуна,
железа нету!
Суются тресты,
суются главки
в каждое место,
во все лавки.
А на Генеральной,
у Проводниковского дома —
тысяча пудов
разного лома.
Надорветесь враз-то —
пуды повзвесьте!
Тысяч полтораста,
а то
и двести.
Зѐмли
слухами полны́:
Гамбург —
фабрика луны.
Из нашего количества
железа и чугуна
в Гамбурге
вышла б
вторая луна.
Были б
тысячи в кармане,
лом
не шлепал по ногам бы.
Да, это
не Германия!
Москва,
а не Гамбург!
Лом
у нас
лежит, как бросят, —
благо,
хлеба
лом не просит.
Если б
я
начальством был,
думаю,
что поделом
я бы
кой-какие лбы
бросил бы
в чугунный лом.
Теперь
перейду
к научной теме я.
Эта тема —
Сельхозакадемия,
не просто,
а имени
Тимирязева.
Ясно —
сверху
снег да ливни,
ясно —
снизу грязь вам…
А в грязи
на аршин —
масса
разных машин.
Общий плач:
полежим,
РКИ подождем.
Разве ж
в этом режим,
чтоб ржаветь под дождем?
Для машины
дай навес —
мы
не яблоки моченые…
Что
у вас
в голове-с,
господа ученые?
Что дурню позволено —
от этого
срам
ученым малым
и профессорам.
Ну и публика!
Пожалела рублика…
Что навес?
Дешевле лука.
Сократили б техноруков,
посократили б должности —
и стройся
без задолженности!
Возвели б сарай —
не сарай,
а рай.
Ясно —
каждый
скажет так:
— Ну, и ну!
Дурак-то!
Сэкономивши пятак,
проэкономил трактор.

Иосиф Бродский

Вдоль тёмно-жёлтых квартир

Вдоль тёмно-жёлтых квартир
на неизвестный простор
в какой-то сумрачный мир
ведёт меня коридор.
И рукав моего пальто
немного в его грязи.
Теперь я вижу лишь то,
что от меня вблизи.

Ещё в зеркалах живёт
мой неопрятный вид.
Страшное слово «вперёд»
губы мои кривит.
Скопище, сонм теней
спускается на тормозах.
Только всего сильней
электрический свет в глазах.

Словно среди тишины
вдруг заглушает крик
власти теней спины
залитый светом лик,
словно в затылке — лёд
и пламень во лбу горящ,
и тела всего — перёд
много превосходящ.

Коридор, мой коридор,
закадычный в ранге владык;
залитый светом взор,
залитый тьмой кадык.
Запертый от гостей,
с вечным простясь пером,
в роще своих страстей
я иду с топором.

Так как ещё горит
здесь предо мною свет,
взгляд мой ещё парит,
минует ещё паркет,
по жилам ещё бежит
тёмно-жёлтая кровь,
и сердце моё дрожит
возле охапки дров.

Так, как в конце весны
звуками полон лес, —
в мире конструкций сны
прежний теряют вес.
Так, впредь былого дыша,
я пред Тобой, Господь,
видимо, весь душа,
да вполовину плоть.

Словно летом в тени
и у любви в конце,
словно в лучшие дни,
пот на моём лице.
Так посреди белья
и у дров на виду
старый и новый я,
Боже, смотри, иду.

Серый на горле шарф,
сзади зеркальный шкаф,
что-то звенит в ушах,
в страшной грязи рукав,
вешалки смотрят вслед,
лампочки светят вдоль.

И если погаснет свет,
зажжёт свой фонарик боль.

Владимир Владимирович Маяковский

Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе

Сапоги почистить — 1 000 00
0.
Состояние!

Раньше б дом купил —
и даже неплохой.

Привыкли к миллионам.
Даже до луны расстояние
советскому жителю кажется чепухой.

Дернул меня черт
писать один отчет.
«Что это такое?» —
спрашивает с тоскою
машинистка.
Ну, что отвечу ей?!
Черт его знает, что это такое,
если сзади
у него
тридцать семь нулей.
Недавно уверяла одна дура,
что у нее
тридцать девять тысяч семь сотых температура.
Так привыкли к этаким числам,
что меньше сажени число и не мыслим.
И нам,
если мы на митинге ревем,
рамки арифметики, разумеется, узки —
все разрешаем в масштабе мировом.
В крайнем случае — масштаб общерусский.
«Электрификация?!» — масштаб всероссийский.
«Чистка!» — во всероссийском масштабе.
Кто-то
даже,
чтоб избежать переписки,
предлагал —
сквозь землю
до Вашингтона кабель.

Иду.
Мясницкая.
Ночь глуха.
Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.
Сзади с тележкой баба.
С вещами
на Ярославский
хлюпает по ухабам.
Сбивают ставшие в хвост на галоши;
то грузовик обдаст,
то лошадь,
Балансируя
— четырехлетний навык! —
тащусь меж канавищ,
канав,
канавок.
И то
— на лету вспоминая маму —
с размаху
у почтамта
плюхаюсь в яму.
На меня тележка.
На тележку баба.
В грязи ворочаемся с боку на бок.
Что бабе масштаб грандиозный наш?!
Бабе грязью обдало рыло,
и баба,
взбираясь с этажа на этаж,
сверху
и меня
и власти крыла.
Правдив и свободен мой вещий язык
и с волей советскою дружен,
но, натолкнувшись на эти низы,
даже я запнулся, сконфужен.
Я
на сложных агитвопросах рос,
а вот
не могу обяснить бабе,
почему это
о грязи
на Мясницкой
вопрос
никто не решает в общемясницком масштабе?!

Леонид Алексеевич Лавров

Пейзаж

Уже промчались, просверкали
Шального ливня вертикали,
Уж буря с хлопаньем бича
Уходит дальше, топоча.

И молний нервы тихи, то есть
Они исчезли, успокоясь.
Лишь грома круглые раскаты
По туче катятся покатой.

Но в ней уже зияют окна,
В них солнца тянутся волокна…
Уж все дымится: крыша дома,
Забор и сад, в скирде солома…

И клубы пара, словно в бане,
Друг друга сталкивают лбами.
Вблизи террасы, у ступенек,
Простерт, как труп, намокший веник.

Здесь, трудолюбием чреваты,
Лежат мотыги и лопаты.
Играть мешая небосводу,
Лакает пес из бочки воду.

Блестят кусты, цветы, скамейки,
Над ними воздух льется клейкий,
Что полон дерзких испарений
Травы, навоза и сирени.

В нем снова скопом, как миры,
Висят и плачут комары.
Кружит пчела, расправив крылья,
И вьется мошек эскадрилья.

А на задворках в огороде
Взошли бобы рогулек вроде,
Горохи чуть поднялись с грядки,
И вся другая снедь в зачатке.

Два распахнули огурца
Совсем зеленые сердца.
Еще листвою небогаты,
В два плавника торчат салаты,

И лука тоненькие стрелы
Дают из луковиц прострелы.
Вокруг охрана палисада,
За ней цыплят и кур засада.

Туда еще по грязи топкой
Давно не хоженою тропкой
Ползут в бессмысленном маневре
Дождем разбуженные черви.

А там ручьев идет игра,
Хоть выжми, улица мокра.
Там, воздвигая грязи груды,
Мальчишки делают запруды.

В своем степенстве неуклюжем
Гусыни шествуют по лужам,
В которых виден кое-где
Мир, отразившийся в воде.

Евгений Евтушенко

Ярмарка в Симбирске

Ярмарка!
В Симбирске ярмарка.
Почище Гамбурга!
Держи карман!
Шарманки шамкают,
и шали шаркают,
и глотки гаркают:
«К нам! К нам!»
В руках приказчиков
под сказки-присказки
воздушны соболи,
парча тяжка.
А глаз у пристава
косится пристально,
и на «селедочке»
перчаточка.
Но та перчаточка
в момент с улыбочкой
взлетает рыбочкой
под козырек,
когда в пролеточке
с какой-то цыпочкой,
икая,
катит
икорный бог.
И богу нравится,
как расступаются
платки,
треухи
и картузы,
и, намалеваны
икрою паюсной,
под носом дамочки
блестят усы.
А зазывалы
рокочут басом,
торгуют юфтью,
шевром,
атласом,
пречистым Спасом,
прокисшим квасом,
протухшим мясом
и Салиасом.И, продав свою картошку
да хвативши первача,
баба ходит под гармошку,
еле ноги волоча,
и поет она,
предерзостная,
все захмелевая,
шаль за кончики придерживая,
будто молодая: «Я была у Оки,
ела я-бо-ло-ки.
С виду золоченые —
в слезыньках моченные.Я почапала на Каму,
я в котле сварила кашу.
Каша с Камою горька —
Кама слезная река.Я поехала на Яик,
села с миленьким на ялик.
По верхам и по низам —
всё мы плыли по слезам.Я пошла на тихий Дон,
я купила себе дом.
Чем для бабы не уют?
А сквозь крышу слезы льют».Баба крутит головой.
Все в глазах качается.
Хочет быть молодой,
а не получается.
И гармошка то зальется,
то вопьется, как репей…
Пей, Россия,
ежли пьется, —
только душу не пропей! Ярмарка!
В Симбирске ярмарка.
Гуляй,
кому гуляется!
А баба пьяная
в грязи валяется.В тумане плавая,
царь похваляется…
А баба пьяная
в грязи валяется.Корпя над планами,
министры маются…
А баба пьяная
в грязи валяется.Кому-то памятник
подготовляется…
А баба пьяная
в грязи валяется.И мещаночки,
ресницы приспустив,
мимо,
мимо:
«Просто ужас! Просто стыд!»
И лабазник — стороною
мимо,
а из бороды:
«Вот лежит…
А кто виною?
Всё студенты да жиды…»
И философ-горемыка
ниже шляпу на лоб
и, страдая гордо, —
мимо:
«Грязь —
твоя судьба, народ».
Значит, жизнь такая подлая —
лежи и в грязь встывай?! Но кто-то бабу под локоть
и тихо ей:
«Вставай!..»
Ярмарка!
В Симбирске ярмарка.
Качели в сини,
и визг,
и свист.
И, как гусыни,
купчихи яростно:
«Мальчишка с бабою…
Гимназист».
Он ее бережно
ведет за локоть.
Он и не думает,
что на виду.
«Храни Христос тебя,
яснолобый.
А я уж как-нибудь
сама дойду».
И он уходит.
Идет вдоль барок
над вешней Волгой,
и, вслед грустя,
его тихонечко крестит баба,
как бы крестила свое дитя.
Он долго бродит.
Вокруг все пасмурней.
Охранка —
белкою в колесе.
Но как ей вынюхать,
кто опаснейший,
когда опасны
в России все!
Охранка, бедная,
послушай, милая, —
всегда опасней,
пожалуй, тот,
кто остановится,
кто просто мимо
чужой растоптанности не пройдет.
А Волга мечется,
хрипя,
постанывая.
Березки светятся
над ней во мгле,
как свечки робкие,
землей поставленные
за настрадавшихся на земле.Ярмарка!
В России ярмарка.
Торгуют совестью,
стыдом,
людьми,
суют стекляшки,
как будто яхонты,
и зазывают на все лады.
Тебя, Россия,
вконец растрачивали
и околпачивали в кабаках,
но те, кто врали и одурачивали,
еще останутся в дураках!
Тебя, Россия,
вконец опутывали,
но не для рабства ты родилась —
Россию Разина,
Россию Пушкина1,
Россию Герцена
не втопчут в грязь!
Нет,
ты, Россия,
не баба пьяная!
Тебе великая дана судьба,
и если даже ты стонешь,
падая,
то поднимаешь сама себя! Ярмарка!
В России ярмарка.
В России рай,
а слез — по край.
Но будет мальчик —
он снова явится
и скажет праведное:
«Вставай!»