Из Божьего храма вы шли от обедни, мадонна,
И золото бедным вы сыпали щедрой рукой,
Под портиком темным сияли вы светлой красой,
И взор мой за вами следил неуклонно.
Я вам поклонился, но, словно не видя поклона,
Прошли вы, упорно смотря лишь вперед пред собой.
И гневная краска в лице разлилася волной,
И взор ваш блеснул непреклонно.
Это был человек при двух саблях
Блуждая по струнам рассеянной рукой,
Она через бамбук, пронизанный закатом,
Глядит туда, где он, залитый бранным златом,
Мечта ее любви, взошел на брег морской.
Он, он! Две сабли, меч и веер расписной.
Шарлаховая кисть и пояс, к медным латам
Прильнувший, как змея, багряным перехватом,
И токунгавский щит, горящий за спиной.
Когда-то не один чувствительный сеньор
В тени Бургейльских рощ чертил инициалы,
И Лувр сзывал гостей в блистательные залы,
Где не одну любовь зажег лукавый взор.
К чему?.. Могильный склеп над ними тьму простер…
Где страсти их, восторг, мольбы и мадригалы?..
Лежат они, мертвы, забвенны, небывалы,
Кому для праха их поднять, как прежде, спор?..
Смежило мхом ему недвижные ресницы.
Напрасно ждал он дев — один среди древес, —
С вином и молоком идущих в дикий лес
Для жертвы божеству, хранителю границы.
С обломками его лишь плющ теперь да птицы…
Не зная, кто он — Фавн, Сильван или Гермес, —
Над ним зеленый хмель прозрачный сплел навес
И завились рога душистой чемерицы.
Сорвавшись с дальних гор гудящею лавиной,
Бегут в бреду борьбы, в безумьи мятежа.
Над ними ужасы проносятся кружа,
Бичами хлещет смерть, им слышен запах львиный…
Чрез рощи, через рвы, минуя горный склон,
Пугая гидр и змей… И вот вдали миражем
Встают уж в темноте гигантским горным кряжем
И Осса, и Олимп, и черный Пелион…
И стая тысяч птиц над озером немым
С внезапным ропотом промчавшегося шквала
Из тонких зарослей испуганно взмывала
И сетью черных крыл кружилась перед ним.
Напрягши гибкий лук, победно недвижим,
Стоял он в камышах, и стая задевала
Могучий лик стрельца, к которому Омфала
Любила приникать с лобзаньем огневым.
Жерому
Там, где-то далеко, медлительный мулла
Пропел вечерний гимн усталым мусульманам…
Ныряет крокодил; закат в пожаре рдяном,
И гордая река, чернея, замерла.
За баркой шелестит текучая стрела.
Недвижный рулевой в забвеньи полупьяном
Затих на корточках над тлеющим кальяном.
По черному гребцу у каждого весла.
Орел, перелетев за снеговые кручи,
Уносится туда, где шире небосвод,
Где солнце горячей средь голубых высот,
Чтоб в мертвенных зрачках зажегся блеск колючий.
Он подымается. Он пьет огонь летучий.
Все выше мчит его торжественный полет,
Навстречу полымям, куда гроза влечет;
Но молния, разя, ударила сквозь тучи.
За Хаосом века несчетным мчались роем,
Потоком бил огонь из этого жерла,
Как пламенный султан, расплавленная мгла
У Чимборазских глав пылала рдяным зноем.
Ни звука. Эха нет. Где прежде с бурным воем
Лил пепельный потоп, — лишь росы для орла,
И лава, кровь земли, сгустившись умерла,
И почва, охладев, окована покоем.
Как стая кречетов, из темного гнезда,
Устав сносить нужду с надменною повадкой,
Вожди и ратники толпой, в надежде сладкой,
Поплыли, полные кровавых снов, туда,
Где баснословная им грезится руда,
Где чудный край Сипанго манит их загадкой.
Пассат их реи гнет, и по лазури гладкой
Белеет за кормой кудрявая гряда.
И темно-золотой, и красный ток вина,
Что Феокрит еще воспел, рождает Этна;
Но нынешний певец страны искал бы тщетно
Тех дев, чьей красотой та песня рождена.
Арабом, а затем норманном пленена,
И ставши из рабы любовницей приветной,
С ним Аретуза кровь смешала незаметно
И профиль греческий утратила она.
Несчастный, жалкий раб, полунагой, голодный.
Каким теперь меня ты видишь пред собой —
Я также сын страны, прекрасной и свободной,
Где ясен свод небес прозрачно голубой.
Ее покинул я, и вот ношу я узы!
О, путник, следуя за стаей лебедей,
Когда вернешься ты отсюда в Сиракузы —
Молю, снеси привет возлюбленной моей!
С того мгновения, как ловчий скрылся в лес,
Склоняя голову к раскидистому следу,
Одно рыкание означило победу,
Все смолкло. Солнца шар склонился и исчез.
Из-за кустарника, сквозь буковый навес
Пастух испуганный, бегущий к Итомеду,
Глядит, оборотясь, готов поверить бреду,
На зверя, вставшего с угрозой до небес.
Еще летейский мрак не свился над царевной, —
В оковах, на скале, она еще жива,
И сумрачно молчат пустые острова,
Внимая жалобам судьбы ее плачевной.
У ног ее прибой клубится зыбью гневной;
Ресницы сомкнуты, клонится голова,
И, в пене ледяной, морская синева
Колеблет пропасти пучины многозевной.
Вместе с террасы они на Египет взирали,
Тихо дремавший у ног их. Серебряный Нил
Волны свои величаво и мерно катил,
Легкий туман опоясывал дали.
Молча к вождю Клеопатра приникла, дрожа,
Страстью обятый, склонился над нею властитель,
Он — побежденный красою ее победитель,
Гибкое тело в могучих обятьях держа.
Бегут — и бешенством исполнен каждый стон —
К обрывистой горе, где скрыты их берлоги;
Их увлекает страх, и смерть на их пороге,
И львиным запахом мрак ночи напоен!
Летят — а под ногой змея и стелион,
Через потоки, рвы, кустарник без дороги,
А на небе уже возносятся отроги:
То Осса, и Олимп, и черный Пелион.
Рукой чеканщика, прилежной и умелой,
Нарезан на кости рельефов легкий ряд…
Колхидский лес, Язон, Медеи страшный взгляд…
Блестящее руно сливается со стелой…
Лежит бессмертный Нил… Такой отравно спелый,
Гирляндами кистей свисает виноград…
В цветах пасется вол, и пьяный хор Менад
Венчает Юного, рожденного Семелой…
Полдневная жара. Замолкли в рощах птицы.
В траве едва журчит серебряный ручей.
И только мотыльков беспечных вереницы
Кружатся в сумраке таинственном ветвей.
В небесной синеве сияние денницы —
Все ослепительней, все жгучей, горячей,
И сквозь смеженные дремотою ресницы,
Я созерцаю сеть из золотых лучей.
Как вылет кречетов от их родимых скал,
Устав дырявые донашивать кафтаны,
Прощались с Палосом бойцы и капитаны;
Сон героический и грубый их ласкал.
И плыли покорить тот сказочный металл,
Которым славятся неведомые страны;
Клонили к Западу их мачты ураганы,
К таинственной земле их гнал широкий вал.
Герой и полубог! На арке триумфальной
Свои деяния изобразить вели;
Кровопролитный бой, народ рабов опальный,
Склоненный до земли…
И кто бы ни был ты — из первых граждан Рима
Происхождением, или простой плебей —
Все начертать вели неумолимо,
Заслуги все твои пред родиной твоей.
По темным волнам золотая трирема
Плывет, оставляя серебряный след
Корму украшает, как символ побед,
Орел распростертый — величья эмблема.
Все ярче вдали пламенеет закат,
Струятся куренья волной благовонной;
Царица, склоняся на борт золоченый,
Вперед устремила сверкающий взгляд…
Когда, взмахнув могучими крылами,
Свободы жаждою возвышенной томим,
Орел под небом голубым
Парит над вечными снегами;
И миновав вершины грозных круч,
Простором голубым и солнцем опьяненный,
Достигнет он молниеносных туч
И тут же падает, смертельно пораженный, —
С террасы мраморной спускаются синьоры,
Которых написал великий Тициан;
Алмазами горят мечи их и уборы,
Парча и шелк одели стройный стан.
И часто, с дерзкою отвагою во взоре,
Глядят они туда, где смело над волной
Взвиваются цвета Венеции родной
И Адриатика синеет на просторе.
Опершись о мрамор балюстрады,
Надь Луарой темно-голубой —
Вдаль она глядит перед собой,
И печалью дышат эти взгляды…
Под ее прозрачною рукой
Вновь звучат аккорды серенады.
В камышах береговых цикады
Вторят звукам лютни золотой.
Снегами вечными покрыты,
Людской пугающие взор,
Вы, недоступные граниты,
И выси девственные гор, —
Всегда служили вы оплотом
Тому, кто к вам без страха шел.
Всем, не склонявшимся под гнетом
И презиравшим произвол.