Грустный душою и сердцем больной, я на одр мой, недавно,
Кинулся, плакать хотел—не мог и роптал на безсмертных.
Все испытанья, все муки, меня повстречавшия в жизни,
Снова, казалось, и вместе на душу, тяжелыя пали.
Я утомился, и сон в меня усыпление пролил:
Вижу—лежу я на камне, покрытый весь ранами, цепи
Руки мои бременят, надо мною стоит и рыдает
Юноша светлый, крылатый, созданье творящаго Зевса.
«Бедный товарищ, терпенье!» он молвил мне. (Сладость внезапно
В грудь мою полилась—и я жадно стал дивнаго слушать.)
«Я твой гений-хранитель! вижу улыбку укора,
Вижу болезненный взгляд твой, страдалец невинный, и плачу.
Боги позволили мне в сновиденьи предутреннем ныне
Горе с тобой разделить и их оправдать пред тобою.
Любят смертных они; и ужь радость по воле их ждет вас
С мрачной ладьи принять и вести в обитель награды.
Но, доколе вы здесь, вы игралище мощнаго Рока;
Властный, законы ужасные пишет он Паркам суровым.
Эрмий со мною (тебя еще не было) послан был Зевсом
Миг возвестить, когда им выпрясть нить твоей жизни.
Вняли веленью оне и к делу руки простерли.
Я подошел к ним, каждую собственным именем назвал,
Низко главу наклонил и молил всех вместе и розно
Ровно нить сию прясть иль в начале ее перерезать.
Нет! и просьбы, и слезы были напрасны! Дико
Песню запели оне, и в перстах вретено закружилось».