Все стихи про пуд

Найдено 32
Владимир Маяковский

Забивай, забойщик… (РОСТА №921)


1.
Забивай, забойщик,
2.
производительность подымай за пудом пуд.
3.
Задание выполнишь —
4.
разрухе капут.

Владимир Маяковский

По 17 декабря в Донецкий бассейн отправлено (РОСТА №833)


1.
212 000 пудов хлеба, 5100 пудов масла,
5000 пудов мыла,
50 000 пудов мяса.
2.
Так на помощь шахтеру пошла рабоче-крестьянская масса.
3.
И ты не будь в работе долог.
4.
Исполни, шахтер, перед рабочими долг.

Владимир Маяковский

Всего с начала компании заготовлено (РОСТА №882)


1.
Хлебов 112 708 962 пуда,
2.
зернового фуража — 69 965 050
3.
и 4 824 326 пудов круп.
4.
И ты тоже не будь глуп: выполняй разверстку, тебе же лучше.

Владимир Маяковский

Крестьянин, ты даешь рабочему хлеба пуд… (РОСТА №229)


1.
Крестьянин, ты даешь рабочему хлеба пуд.
2.
Рабочие тебе машины пришлют.
3.
Книги пришлют.
4.
Книга присланная тебя научит, как землю обрабатывать лучше.
5.
Ты эту книгу изучишь.
6.
Ты этой машиной запашешь.
7.
И в результате на каждый пуд — два пудатебе прибавки будет.

Владимир Маяковский

За 1919 год было добыто в Подмосковном районе… (РОСТА №910)


1.
За 1919 год было добыто в Подмосковном районе 27 237 000 пудов угля,
2.
а в этом году 40 100 000 пудов добы́то.
3.
Если так и дальше пойдет,
4.
разруха будет добита.

Владимир Маяковский

Крестьянин! Чтобы выработать для тебя сеялки и плуги… (РОСТА №900)


1.
Крестьянин! Чтобы выработать для тебя сеялки и плуги,
нужно рабочим есть.
2.
Хлеба же требовалось к 28 декабря 501 099 пудов.
3.
А поступило 321 000 пудов. Где же остальное?
4.
Крестьянин! Спеши недостающее привезть.

Владимир Маяковский

Когда начнем освобождаться от голода, холода и разрухи прочей?.. (РОСТА №931)

Когда начнем освобождаться от голода,
холода и разрухи прочей?
Когда вот эту программу
выполнит горнорабочий!
1.
Угля 850 миллионов пудов.
2.
Нефти 230 миллионов.
3.
Руд железных 60 миллионов.
4.
Золота 250 пудов.

Владимир Маяковский

Крестьянин… (РОСТА №924)


1.
Крестьянин, чтоб выработать для тебя сеялки и плуги, фабрикам нужен уголь,
2.
а рабочим — есть.
3.
Крупы же требовалось 40 611 пудов,
4.
а поступило 17 000 пудов.Где остальное?
Крестьянин!
Спеши недостающее привезть!

Владимир Маяковский

Поволжье голодает (Главполитпросвет №224)

НАДО С ПРОДНАЛОГОМ ТОРОПИТЬСЯ НАМ.
ВОТ ЧТО МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ СДАТЬ ДОЛЖНА
1.
Ржи 330 тысяч пудов.
2.
Овса 380 тысяч пудов.
3.
Льна 15 тысяч пудов.
4.
Картофеля 2200 тысяч пудов.
5.
Молока 400 тысяч пудов.
6.
Яйцо 1200 тысяч пудов.
7.
Сена 1700 тысяч пудов.
8.
Огурцов 315 тысяч пудов.
9.
Капусты 950 тысяч пудов.1
0.
Свеклы 257 тысяч пудов.1
1.
Моркови 13½ тысяч пудов.1
2.
Разных овощей 8½ тысяч пудов.1
3.
Меду 1500 тысяч пудов.1
4.
Шерсти 3000 тысяч пудов.Эй, товарищи, за сбор дружно!
Каждый день спрашивайте у себя,
что сегодня сделано мною для сбора продналога
и что еще сделать нужно.

Владимир Маяковский

За истекший декабрь добыча по Подмосковному… (РОСТА №896)


1.
За истекший декабрь добыча по Подмосковному бассейну составила 4 522 000 пудов угля,
2.
а в прошлом году в этот же месяц — 3 019 000 пудов.
3.
Значит, шахтеры разрухе нанесли удар.
4.
А ты удвоил силы на фронте труда?

Владимир Маяковский

В 1918 году добыто 551 миллион пудов угля… (РОСТА №721)


1.
В 1918 году добыто 551 миллион пудов угля.
2.
В 1919 году 320
3.
В 1920 году 278
4.
А в 1921 году необходимо добыть 450 миллионов.
5.
Как быть?
6.
Кроме недостатка в одежде и пище, кроме недостатков прочих,
7.
Донбассу недостает рабочих.
8.
Гражданин, вспомни повинность свою!
9.
А рабочий свою.Смотри, свободное место в строю!

Владимир Маяковский

Вот что произведено из-за границы за февраль 1921 г. (Главполитпросвет)


1.
Жизненных припасов — 80 638 пудов.
2.
Животных продуктов и изделий из них — 5260 пудов.
3.
Семян — 12 66
1.
4.
Керамических материалов — 175 пудов.
5.
Топлива — 1 242 37
6.
6.
Материалов и продуктов химического производства 54 04
2.
7.
Руды, металлов и изделий — 165 99
6.
8.
Писчебумажных товаров — 59 43
5.
9.
Галантерейных материалов — 950 пудов.1
0.
Крестьянин! 1
1.
Если так товары пойдут, 1
2.
будет, что взять за лишки тут.

Владимир Маяковский

Радостью загоритесь, рабочих лица (Главполитпросвет №225)


1.
Полмиллиона сельдей (еще 700 000 на днях доставят ей),
2.
Муки 850 000 пудов.
3.
Эй, рабочий! Идет мука.Крепче молот сожми, рука.
4.
100 000 пудов идет жиров нам, из них пришло половина ровно.
5.
Чтоб рабочие хоть в прикуску, но с сахаром пили,
6.
сахару 61 тысячу пудов закупили
7.
750 000 пудов гороху и рису, —
8.
идет горох и рис.Господин голод,
подальше уберись!
9.
80 000 пудов свинины с горошком придут поездами первыми, 1
0.
а за ними 49 000 пудов мяса консервами.

Владимир Маяковский

Вот что для голодающих прислали из-за границы, ассоциации и частные лица (Главполитпросвет №363)


1.
400 300 пудов муки,
2.
20 000 бочонков сельдей,
3.
127 926 пудов соленой рыбы,
4.
200 пудов мыла,
5.
135 925 пудов различных продуктов,
6.
3 000 пальто и костюмов,
7.
с медикаментами пароход.
8.
Вот!
9.
А ты чего ж, дядя, сидишь, на чужие жертвы глядя? 1
0.
Шарь не покладая рук ты, 1
1.
собери и деньги и продукты, 1
2.
и всё, что собрать смог, беги сдавать со всех ног.

Владимир Маяковский

На республику надейся, да не плошай сам


1.
300 миллионов пудов хлеба мы соберем продналогу.
2.
От товарообмена 150 отчислиться могут.Итого 45
0.
3.
А только для Красной Армии, только для рабочих государственных фабрик и складов400 000 000 пудов надо.
4.
Государство не может столько дать,
5.
чтоб Поволжью засеяться и вовсе не голодать.
6.
Вывод ясный: помогай голодающим рабочий, крестьянин и гражданин красный.

Владимир Маяковский

Когда потребовалась назад семенная ссуда… (Главполитпросвет №404)


1.
Когда потребовалась назад семенная ссуда,
2.
было недоверие у крестьянского люда.
3.
Мол, оторвали от работ,
4.
отобрали вот,
5.
а что из этого голодающим дойдет?
6.
Нынче есть о семенной кампании отчет, —
7.
смотрите вот:
8.
всего 10 406 000 пудов зерна было назначено по нарядам,
9.
а отгружено и отправлено 11 031 400 пудов, 1
0.
то есть на 625 400 пудов больше, чем надо.1
1.
То есть всю собранную семенную ссуду1
2.
доставили полностью голодающему люду.

Владимир Маяковский

Крестьянин не рад ни земле, ни воле, если к хлебу не имеется соли (Агитплакаты)


1.
Лишь за соль муку дадут.Все на соль походом!
2.
Ройте соль за пудом пуд! Шарьте соль по во́дам!
3.
Жизнь крестьянская пресна́ —хлеб не в хлеб без соли.
4.
Всё за хлеб отдали б нам.Эй, наляжем, что ли?!
5.
Эй! С разрухою в войнебудь, товарищ, рьяней!
6.
Хлебом труд тебе вдвойневозвратят крестьяне.
7.
Соли нет — так крышка нам.Если мы не с солью, —
8.
будет лишь одна цынгашляться по раздолью.

Владимир Маяковский

Вот по борьбе с голодом отчет (Главполитпросвет №320)


1.
Голодом (на основании последних вестей)
захвачено 15 губерний и областей.
2.
Население оное
22-миллионное.
3.
В прошлом году 15 миллионов десятин засеяли здесь,
4.
а сейчас 7 миллионов засев весь.
5.
Надо,
чтоб обсеменить (хотя бы половину),
15 миллионов пудов семян кинуть.
6.
Должны были дать за август только
9 850 000 пудов. (Немалая толика!)
7.
А что же сделано?
8.
Крестьянство, чтобы помочь голодному люду,
полностью возвратило семенную ссуду.
9.
10 000 000 пудов зерна
уже удалось отправить нам.1
0.
На днях из Швеции и Америки семена будут;
2 100 000 пудов прибудутнам на радость, 1
1.
назло им».1
2.
Мы на голодном фронте победим,
но для этого необходим сбор налога.
Внеси же налог, не раздумывая много!

Владимир Маяковский

Хлеб обменом получить должны рабочие люди… (Главполитпросвет №307)


1.
Хлеб обменом получить должны рабочие люди.
2.
Откуда ж взять для обмена товары?
3.
Нет ни предметов широкого потребления,
4.
ни земледельческих орудий.
5.
А мы вот этим богаты продуктом.
6.
Ни множества топлива производство не требует,
7.
не нужно множества рабочих рук там.
8.
Смотрите на эти цифры вот:
9.
до войны 120 000 000 пудов добывали (10% мировой добычи), 1
0.
а за последние годы только до 20 000 000 пудов в год.1
1.
И хлеб и масло дадут за соль.1
2.
Скорей же соль добывать изволь!

Владимир Маяковский

Мы должны восстановить промышленность во что бы то ни стало… (Главполитпросвет №392)


1.
Мы должны восстановить промышленность во что бы то ни стало.
2.
Сдаем в аренду предприятия.
3.
На заграничные покупки денег отпускаем немало.
4.
Действительно ли у нас ничего нет?
5.
Если для учета принять меры, окажется, что мы не нищие,
6.
а миллиардеры…
7.
Приходится встречаться с фактом таким: предприятие разрушено,
8.
еле сдали им. 
9.
А буржуй, фабрику получив еле, достает материал из каждой щели.1
0.
От большевиков прятал под спуд, а теперь достает за пудом пуд.1
1.
Чтобы не было фактов таких вот, 1
2.
объявите войну бесхозяйственности, берите всё на учет.

Владимир Маяковский

Нечего есть! Обсемениться нечем!.. (Агитплакаты)

Нечего есть! Обсемениться нечем!
В будущем году будет еще хуже,
если Волгу не обеспечим!
Падаль едят люди! Мертвых едят люди!
10 000 000 вымрет, если хлеба не будет.
Стой!
Вдумайся в этот расчет простой:
нужно для засева
и еды 1346 миллионов пудов.
Всего собрано в этом году: 741 миллион пудов.
Нехватка 605 миллионов пудов.
В России больше не получишь ни пуда.
Откуда взять остальное?
Откуда???
Хлеб у заграничных буржуев есть.
Даром не дадут,
надо золото несть.
Откуда золото взять нам?
Нища рабоче-крестьянская казна!
В церквах
много разного добра:
золота, бриллиантов, серебра.
Надо взять ценности из соборов,
синагог, костелов, мечетей.
Надо обратить золото в хлеб.
Смотрите вот:
Каждый фунт серебра семью в пять человек
до будущего урожая спасет.
Что церковные богатства дадут???
Россия обеспечится хлебом и в этом и в будущем году!!!

Владимир Маяковский

Крестьянин, если удобрить нечем… (Главполитпросвет №136)


1.
Крестьянин, если удобрить нечем,
выскреби всю золу из печи.
2.
Но дома не много наскребешь и за год.
То ли дело большой завод; много золы нажигают они.
3.
Ты золу в деревню гони.
4.
Если зола выщелочена, стара, чтоб удобрить всласть,
пудов от 60 до 100 можно на десятину класть.
5.
Если же свежая, не выщелоченная зола,
обращайся осторожно, чтоб не принесла зла.
А то у щелочи с семенами разговор не долог:
проросшие семена сжигает щелок.
6.
Чтоб зола не ухудшила дело, а поправила,
удобряй по следующим правилам. —
7.
Для полевых растений на десятину
не больше 30 пудов кину.
8.
А для легкой почвы, размахнись рука,
можно кинуть пудов до 4
0.
9.
Для луга на каждую из десятин
кину от 60 пудов до 8
0.
1
0.
Да после пусть пройдется борона,
чтоб тщательно удобрения разнесла она.1
1.
На десятину для картошки и для огорода идти
должно не более пудов 2
0.
1
2.
Чтоб золу рассевать мог,
пополам с землей размешай мешок.1
3.
Чтоб удобрению не мешал ветер,
золу рассыпай на рассвете.1
4.
А на огороде гоже
для защиты сделать щиты из рогожи.1
5.
Чем раньше до посева удобришь лучше,
тем больше пользы от удобрения получишь.

Владимир Маяковский

Вопль кустаря

Товарищ писатель,
о себе ори:
«Зарез —
какие-то выродцы.
Нам
надоело,
что мы кустари. —
Хотим
механизироваться».
Подошло вдохновение —
писать пора.
Перо в чернильницу —
пожалте бриться:
кляксой
на бумагу
упадает с пера
маринованная
в чернилах
мокрица.
Вы,
писатели,
земельная соль —
с воришками путаться
зазорно вам.
А тут
из-за «паркера»
изволь
на кражу
подбивать беспризорного.
Начнешь переписывать —
дорога́ машинистка.
Валяются
рукописи
пуд на пуде.
А попробуй
на машинистке женись-ка —
она
и вовсе
писать не будет.
Редактору
надоест
глазная порча
от ваших
каракулей да строчек.
И он
напечатает
того, кто разборчив,
у которого
лучше почерк.
Писатели,
кто позаботится о вас?
Ведь как
писатели
бегают!
Аж хвост
отрастишь,
получаючи аванс,
аж станешь
кобылой пегою.
Пешком
бесконечные мили коси́, —
хотя бы
ездить
по таксе бы!
Но сколько
червей
накрутит такси,
тоже —
удовольствие так себе.
Кустарю
действительно
дело табак —
богема
и кабак.
Немедля
избавителя
мы назовем
всем,
кто на жизнь злятся.
Товарищ,
беги
и купи
заем,
заем индустриализации.
Вырастет
машинный город,
выберемся
из нищей запарки —
и будет
у писателя
свой «форд»,
свой «ундервуд»
и «паркер».

Владимир Маяковский

Продолжение прогулок из улицы в переулок

Стой, товарищ!
Ко всем к вам
доходит
«Рабочая Москва».
Знает
каждый,
читающий газету:
нет чугуна,
железа нету!
Суются тресты,
суются главки
в каждое место,
во все лавки.
А на Генеральной,
у Проводниковского дома —
тысяча пудов
разного лома.
Надорветесь враз-то —
пуды повзвесьте!
Тысяч полтораста,
а то
и двести.
Зѐмли
слухами полны́:
Гамбург —
фабрика луны.
Из нашего количества
железа и чугуна
в Гамбурге
вышла б
вторая луна.
Были б
тысячи в кармане,
лом
не шлепал по ногам бы.
Да, это
не Германия!
Москва,
а не Гамбург!
Лом
у нас
лежит, как бросят, —
благо,
хлеба
лом не просит.
Если б
я
начальством был,
думаю,
что поделом
я бы
кой-какие лбы
бросил бы
в чугунный лом.
Теперь
перейду
к научной теме я.
Эта тема —
Сельхозакадемия,
не просто,
а имени
Тимирязева.
Ясно —
сверху
снег да ливни,
ясно —
снизу грязь вам…
А в грязи
на аршин —
масса
разных машин.
Общий плач:
полежим,
РКИ подождем.
Разве ж
в этом режим,
чтоб ржаветь под дождем?
Для машины
дай навес —
мы
не яблоки моченые…
Что
у вас
в голове-с,
господа ученые?
Что дурню позволено —
от этого
срам
ученым малым
и профессорам.
Ну и публика!
Пожалела рублика…
Что навес?
Дешевле лука.
Сократили б техноруков,
посократили б должности —
и стройся
без задолженности!
Возвели б сарай —
не сарай,
а рай.
Ясно —
каждый
скажет так:
— Ну, и ну!
Дурак-то!
Сэкономивши пятак,
проэкономил трактор.

Саша Чёрный

Книги

Есть бездонный ящик мира —
От Гомера вплоть до нас.
Чтоб узнать хотя б Шекспира,
Надо год для умных глаз.

Как осилить этот ящик?
Лишних книг он не хранит.
Но ведь мы сейчас читаем
Всех, кто будет позабыт.

Каждый день выходят книга:
Драмы, повести, стихи —
Напомаженные миги
Из житейской чепухи.

Урываем на одежде,
Расстаемся с табаком
И любуемся на полке
Каждым новым корешком.

Пыль грязнит пуды бумаги.
Книги жмутся н растут.
Вот они, антропофаги
Человеческих минут!

Заполняют коридоры,
Спальни, сени, чердаки,
Подоконники, и стулья,
И столы, и сундуки.

Из двухсот нужна одна лишь —
Перероешь, не найдешь,
И на полки грузно свалишь
Драгоценное и ложь.

Мирно тлеющая каша
Фраз, заглавий и имен:
Резонерство, смех н глупость,
Нудный случай, яркий стон.

Ах, от чтенья сих консервов
Горе нашим головам!
Не хватает бедных нервов,
И чутье трещит по швам.

Переполненная память
Топит мысли в вихре слов…
Даже критики устали
Разбирать пуды узлов.

Всю читательскую лигу
Опросите: кто сейчас
Перечитывает книгу,
Как когда-то… много раз?

Перечтите, если сотни
Быстрой очереди ждут!
Написали — значит, надо.
Уважайте всякий труд!

Можно ль в тысячном гареме
Всех красавиц полюбить?
Нет, нельзя. Зато со всеми
Можно мило пошалить.

Кто «Онегина» сегодня
Прочитает наизусть?
Рукавишников торопит
«Том двадцатый». Смех и грусть!

Кто меня за эти строки
Митрофаном назовет,
Понял соль их так глубоко
Как хотел бы… кашалот.

Нам легко… Что будет дальше?
Будут вместо городов
Неразрезанною массой
Мокнуть штабели томов.

Владимир Маяковский

Декрет о натуральном налоге на хлеб, картофель и масличные семена


1.
Вот налог крестьянский на́ год:
нынче вдвое меньше тягот.
2.
На хозяйство приналяжешь, —
втрое легче станет даже.
При разверстке в прошлый год
ведь собрали столько вот.
При разверстке столько отдал
чуть не в половину года.
3.
Словом, так или иначе
будут лишки после сдачи.
4.
И с картошкой легче много,
вдвое легче от налога.
Меньше этого иль выше
и в картошке будет лишек.
5.
Ты картошки этой часть
дома съешь с семейством всласть.
6.
А другую часть на воз
навалил и в город свез.
7.
Хоть разверстка была для крестьянства
клеткою, да пришлось установить повинность этакую.
Пришлось такой тяжелой ценой
армию кормить, измученную войной.
8.
А вот почему налогу каждое хозяйство радо:
в налоге этом одиннадцать разрядов.
А более правильных расчетов ради
7 групп в каждом разряде.Если с клеткой способ разверстки схож,
то налог на дворец похож.
77 во дворце покоев.
Ищи помещение, подходящее какое.
А комнат в нем 7
7.
Справедливое помещение найдется всем.
9.
Чтобы взялись все за труд,
ото всех налог берут.
Коль крестьянам город нужен,
дай ему обед и ужин.1
0.
Чтоб налог вам в тягость не́ был,
засевайте больше хлеба.
Чтоб росли излишки ваши,
засевайте больше пашни.1
1.
Чтоб больше положенного не взыскали никакие лица,
установлена точная налоговая таблица.
Способ употребления таблицы таков:
скажем, у тебя 15 десятин пашни на 5 едоков.1
2.
Значит, десятин на каждого три.
В пятом пункте, трехдесятинник, смотри.1
3.
Затем прикинь размер урожая.
Скажем, 28 пудов десятина рожает.
Налог твой
тебе укажет разряд второй.1
4.
По этому разряду
в пятой группе
стоит четыре пуда.
И никто в мире
с десятины не возьмет больше, чем четыре.
А с трех готовь
12 пудов.1
5.
А сколько всего должны взять?
Помножьте 12 на 
5.
Или, если будет 4 с десятины сдаваться,
значит, с пятнадцати десятин
должно 60 государству идти.1
6.
В свете дурней много больно.
Эти дурни недовольны:
— Чем я больше жну и сею,
тем с моей работой всеюя же больше и плачу.
Я работать не хочу.
Зря не буду тратить труд,
лучше землю пусть берут. —1
7.
Бросить труд расчета нету.
Ты прикинь-ка цифру эту.
При урожае в 58 пудов,
однодесятинник, 3 пуда готовь.1
8.
А у кого больше 4 десятин,
у того с десятины десять будет идти.
С 4-х же, значит, 40 сдается,
а 198 пудов себе остается.
Хоть три пуда платить и легко,
да остается себе 55 всего.
Больше сеешь — больше дашь
и остаток больше ваш.2
0.
Кто не смотрит дальше носа, засевает только просо.
Хоть раздетым ходит он,
а не хочет сеять лен.2
1.
Чтоб засеивался лихо,
лен одним,
другим гречиха.
В поощрение при сдаче
могут их равнять иначе.
Льготы все на этот год
вам объявит Наркомпрод.2
2.
Какой налог лежит на ком?
Размер налога устанавливает волисполком.
А за правильностью смотрит сельский совет.
Если же эти органы работают не по декрету,
то к ответственности привлекают за неправильность эту.2
3.
Хозяйство, в котором пашни не больше десятины имеется,
с такого хозяина ничего не берется, разумеется.2
4.
Освобождение других плательщиковнигде не может быть разрешено,
кроме
как в Совнаркоме.
Если у кого хлеба много,
а налоги платить не хочет,
разумеется, таким в Совнарком не надо лезть.2
5.
В Совнарком обращаются только тогда,
когда настоящая нужда есть.
Скажем, такая-то деревня
внести налог рада,
да хлеб весь перебило градом.2
6.
Вот такая с бумагою идти может.
С такой Совнарком налог сложит.

Иван Иванович Хемницер

Лжец


Кто лгать привык, тот лжет в безделице и в деле,
И лжет душа покуда в теле.
Ложь рай ево, блаженство, свет:
Без лжи лгуну и жизни нет.
Я сам лжеца такова
Знал,
Которой никогда не выговорит слова,
Чтобы при том он не солгал.

В то время самое как опыты здесь были,
Что могут ли в огне алмазы устоять,
В беседе некакой об этом говорили;
И всяк по своему об них стал толковать:
Кто говорит: в огне алмазы исчезают;
Что в самом деле было так.
Иные повторяют:
Из них, как из стекла, что хочешь выливают.
И так
И сяк
Об них твердят и рассуждают;
Но что последнее неправда, знает всяк,
Кто Химии хотя лишь несколько учился.
Лжец тот, которого я выше описал,
Не вытерпел и тут солгал;

Да, говорит: да так; я сам при том случился;
(Лишь только что не побожился,)
Как способ тот нашли,
И до тово алмаз искусством довели,
Что как стекло ево теперь уж плавить стали;
А едакой алмаз мне самому казали,
Которой с лишком в фунт из мелких был стоплен: —
Один в беседе той казался удивлен,
И ложь бесстыдную с терпением внимает,
Плечами только пожимает,
Принявши на себя тот вид
Что будто ложь ево он правдою считает.
Спустя дней несколько лжецу он говорит:
Как бешь велик алмаз тебе тогда казали,
Которой сплавили? я право позабыл.
В фунт, кажется ты говорил? —
Так точно в фунт; лжец подтвердил. —
«О это ничево; теперь уж плавить стали
Алмазы весом в целой пуд;
А фунтовым алмазам тут
И счет уж потеряли.» —
Лжец видит, что за ложь хотят ему платить,
Уж весу не посмел прибавить,
И лжей алмаз побольше сплавить;
Сказал: ну, так и быть;
Фунт пуду должен уступить.

Владимир Владимирович Маяковский

Наш паровоз, стрелой лети

С белым букетом
С белым букетом из дымных роз
бежит паровоз,
бежит паровоз, летит паровоз...
За паровозом —
За паровозом — толпой вагончик.
Начни считать —
Начни считать — и брось, не кончив!
Вагоны красные,
Вагоны красные, как раки сва́ренные,
и все груженные,
и все груженные, и все товарные…
Приветно машет
Приветно машет вослед рука:
— Должно, пшеница,
— Должно, пшеница, должно, мука! —
Не сходит радость
Не сходит радость со встречных рож:
— Должно, пшеница,
— Должно, пшеница, должно быть, рожь! —
К вокзалу главному
К вокзалу главному за пудом пуд
в сохранной целости
в сохранной целости привез маршрут…
Два человечика,
Два человечика, топыря пузо,
с одной квитанцией
с одной квитанцией пришли за грузом:
— Подать три тысячи четыре места:
«Отчет
«Отчет Урало-металло-треста!» —
С усердьем тратя
С усердьем тратя избыток силищи,
за носильщиком
за носильщиком потел носильщик…
Несут гроссбух,
Несут гроссбух, приличный том,
весом
весом почти
весом почти в двухэтажный дом.
Потом притащили,
Потом притащили, как — неведомо,
в два километра! —
в два километра! — степь, а не ведомость!
Кипы
Кипы обиты в железные планки:
это расписки,
это расписки, анкеты, бланки…
Четверо
Четверо гнулись
Четверо гнулись от ящика следующего,
таща
таща фотографии
таща фотографии с их заведующего.
В дальнейшем
В дальнейшем было
В дальнейшем было не менее тру́дненько:
Профили,
Профили, фасы
Профили, фасы ответсотрудников.
И тут же
И тут же в трехтонки
И тут же в трехтонки сыпались прямо
за диаграммою диаграмма.
Глядя на это,
Глядя на это, один ротозей
высказал мысль
высказал мысль не особенно личную:
— Должно,
— Должно, с Ленинграда
— Должно, с Ленинграда картинный музей
везут
везут заодно
везут заодно с библиотекой Публичною. —
Пыхтит вокзал,
Пыхтит вокзал, как самовар на кухне:
— Эй, отчетность, гроссбухнем!
Волокитушка сама пойдет!
Попишем,
Попишем, подпишем,
Попишем, подпишем, гроссбухнем! —
Свезли,
Свезли, сложили.
Свезли, сложили. Готово.
Свезли, сложили. Готово. Есть!
Блиндаж
Блиндаж надежней любого щита.
Такое
Такое никогда
Такое никогда никому не прочесть,
никому
никому никогда не просчитать.
Предлагаю:
Предлагаю: — не вижу выхода иного —
сменить паровоз
сменить паровоз на мощный и новый
и писаное и пишущих
и писаное и пишущих по тундре и по́ лесу
послать поближе
послать поближе к Северному полюсу…
Пускай на досуге,
Пускай на досуге, без спешки и лени,
арифметике
арифметике по отчетам
арифметике по отчетам учат тюленей!

[1926]

Алексей Константинович Толстой

Бунт в Ватикане

Взбунтовалися кастраты,
Входят в папины палаты:
«Отчего мы не женаты?
Чем мы виноваты?»

Говорит им папа строго:
«Это что за синагога?
Не боитеся вы Бога?
Прочь! Долой с порога!»

Те к нему: «Тебе-то ладно,
Ты живешь себе прохладно,
А вот нам так безотрадно,
Очень уж досадно!

Ты живешь себе по воле,
Чай, натер себе мозоли,
А скажи-ка: таково ли
В нашей горькой доле?»

Говорит им папа: «Дети,
Было прежде вам глядети,
Потеряв же вещи эти,
Надобно терпети!

Жалко вашей мне утраты;
Я, пожалуй, в виде платы,
Прикажу из лучшей ваты
Вставить вам заплаты!»

Те к нему: «На что нам вата?
Это годно для халата!
Не мягка, а жестковата
Вещь, что нам нужна-то!»

Папа к ним: «В раю дам местo,
Будет каждому невеста,
В месяц по два пуда теста.
Посудите: вес-то!»

Те к нему: «Да что нам в тесте,
Будь его пудов хоть двести,
С ним не вылепишь невесте
То, чем жить с ней вместе!»

«Эх, нелегкая пристала!—
Молвил папа с пьедестала,—
Уж коль с воза что упало,
Так пиши: пропало!

Эта вещь,— прибавил папа,—
Пропади хоть у Приапа,
Нет на это эскулапа,
Эта вещь — не шляпа!

Да и что вы в самом деле?
Жили б вы в моей капелле,
Под начальством Антонелли,
Да кантаты пели!»

«Нет,— ответствуют кастраты,—
Пий ты этакий девятый,
Мы уж стали сиповаты,
Поючи кантаты!

А не хочешь ли для дива
Сам пропеть нам „Casta dиva“?
Да не грубо, а пискливо,
Тонко особливо!»

Испугался папа: «Дети,
Для чего ж мне тонко пети?
Да и как мне разумети
Предложенья эти?»

Те к нему: «Проста наука,
В этом мы тебе порука,
Чикнул раз, и вся тут штука —
Вот и бритва! Ну-ка!»

Папа ж думает: «Оно-де
Было б даже не по моде
Щеголять мне в среднем роде!»
Шлет за Де-Мероде.

Де-Мероде ж той порою,
С королем готовясь к бою,
Занимался под горою
Папской пехтурою:

Все в подрясниках шелковых,
Ранцы их из шкурок новых,
Шишек полные еловых,
Сам в чулках лиловых.

Подбегает Венерати:
«Вам,— кричит,— уж не до рати!
Там хотят, совсем некстати,
Папу холощати!»

Искушенный в ратном строе,
Де-Мерод согнулся втрое,
Видит, дело-то плохое,
Молвит: «Что такое?»

Повторяет Венерати:
«Вам теперь уж не до рати,
Там хотят, совсем некстати,
Папу холощати!»

Вновь услышав эту фразу,
Де-Мероде понял сразу,
Говорит: «Оно-де с глазу;
Слушаться приказу!»

Затрубили тотчас трубы,
В войске вспыхнул жар сугубый,
Так и смотрят все, кому бы
Дать прикладом в зубы?

Де-Мероде, в треуголке,
В рясе только что с иголки,
Всех везет их в одноколке
К папиной светелке.

Лишь вошли в нее солдаты,
Испугалися кастраты,
Говорят: «Мы виноваты!
Будем петь без платы!»

Добрый папа на свободе
Вновь печется о народе,
А кастратам Де-Мероде
Молвит в этом роде:

«Погодите вы, злодеи!
Всех повешу за … я!»
Папа ж рек, слегка краснея:
«Надо быть умнее!»

И конец настал всем спорам;
Прежний при дворе декорум,
И пищат кастраты хором
Вплоть ad fиnеm sеculorum!..

<Февраль-март 1864>

Владимир Маяковский

Наш паровоз, стрелой лети

С белым букетом
                    из дымных роз
бежит паровоз,
                  летит паровоз…
За паровозом —
                   толпой вагончик.
Начни считать —
                    и брось, не кончив!
Вагоны красные,
                    как раки сва̀ренные,
и все гружённые,
                    и все товарные…
Приветно машет
                    вослед рука:
— Должно, пшеница,
                        должно, мука! —
Не сходит радость
                      со встречных рож:
— Должно, пшеница,
                        должно быть, рожь! —
К вокзалу главному
                       за пудом пуд
в сохранной целости
                        привез маршрут…
Два человечика,
                    топыря пузо,
с одной квитанцией
                       пришли за грузом:
— Подать три тысячи четыре места:
«Отчет
        Урало-металло-треста!» —
С усердьем тратя
                    избыток си́лищи,
за носильщиком
                    потел носильщик…
Несут гроссбух,
                  приличный том,
весом
       почти
               в двухэтажный дом.
Потом притащили,
                       как — неведомо,
в два километра! —
                       степь, а не ведомость!
Кипы
      обиты в железные планки:
это расписки,
                анкеты, бланки…
Четверо
         гнулись
                    от ящика следующего,
таща
     фотографии
                    с их заведующего.
В дальнейшем
                 было
                        не менее тру́дненько:
Профили,
           фасы
                  ответ сотрудников.
И тут же
         в трехтонки
                        сыпались прямо
за диаграммою диаграмма.
Глядя на это,
               один ротозей
высказал мысль
                    не особенно личную:
— Должно,
            с Ленинграда
                             картинный музей
везут
      заодно
               с библиотекой Публичною. —
Пыхтит вокзал,
                  как самовар на кухне:
— Эй, отчетность, гроссбухнем!
Волокитушка сама пойдет!
Попишем,
           подпишем,
                         гроссбухнем! —

* * *

Свезли,
         сложили.
                      Готово.
                             Есть!
Блиндаж
           надежней любого щита.
Такое
       никогда
                 никому не прочесть,
никому
         никогда не просчитать.
Предлагаю:
            — не вижу выхода иного —
сменить паровоз
                   на мощный и новый
и писаное и пишущих
                         по тундре и по́ лесу
послать поближе
                   к Северному полюсу…
Пускай на досуге,
                   без спешки и лени,
арифметике
             по отчетам
                          учат тюленей!

Владимир Маяковский

Чемпионат всемирной классовой борьбы

ДЕЙСТВУЮТ:
1.
Арбитр Дядя — Виталий Лазаренко
2.
Чемпион мира — Революция.
3.
Чемпион Антанты — Ллойд-Джордж.
4.
Чемпион Америки — Вильсон.
5.
Чемпион Франции — Мильеран.
6.
Чемпион Крыма — Врангель.
7.
Чемпион Польши — Пилсудский.
8.
Наш чемпион-мешочник — Сидоров.
9.
Почти что чемпион — Меньшевик (фамилия неизвестна, живет по подложному мандату).АрбитрА вот,
а вот,
народ, подходи,
слушай, народ.
Смотрите все, кто падки, —
Лазаренко в роли дяди Вани
любого борца положит на лопатки,
конечно, ежели он на диване.
Сколько мною народа перебито!
Прямо невероятно:
Сидоренко, Карпенко, Енко,
4, 5,
16,
28,
сорокнадцать.
Кто, кто не бит?
Впрочем,
я
сегодня
не чемпион,
а арбитр.
Сейчас проведу чемпионат свой
не простой борьбы —
борьбы классовой.
Сейчас перед вами —
за барами бары —
борцы пройдут, —
как на подбор пары:
один другого удале́й.
Парад алле! Антанта —
Ллойд-Джордж.
Смотрите, молодые и старые,
племянники и племянницы,
тети и дяди.
Все глаза растопырьте, глядя.
Смотри, первый ярус,
смотри, второй и третий,
смотри, четвертый и пятый,
шестой, смотри,
смотри, седьмой
и восьмой тоже —
более омерзительнейшей не увидите рожи.
Разжирел на крови рабочего люда,
так что щеки одни по два пуда.
Теперь на РСФСР животину эту
хочет навалить.
Раньше сама боролась,
а теперь зажирели мускулы,
так она других натравливает.
Сначала пана науськивала,
а теперь Врангеля науськала.Вильсон —
он —
Америки чемпион.
Вы не смотрите, что Вильсон тощ.
Страшная у Вильсона мощь.
Главная его сила в том,
что очень уж далек.
Повезло окаянному:
пойди и возьми его за морями и океанами.
Попадется когда-нибудь, впрочем,
собственным рабочим.
Ничего борец,
да очень уж несимпатичен.
Главным образом
борется
из-за
приза.
До чего с Антантой дружен, —
и то из-за немецкой подводной лодки
чуть и Антанте не перегрыз глотку.Мильеран —
Франция.
Борец ничего б вышел из француза,
да очень уж его перекачивает пузо.
Ну и обжора же,
почище самого Ллойд-Джорджа.
Если вы вместо того, чтобы в красноармейцы идти,
будете на меня глазами хлопать,
вас тоже придется слопать.Пилсудский —
Польша.
Один раз удачно поборолся, —
и пока что
бороться не хочет больше,
но линию свою не перестает гнуть.
Грозится —
передохнувши,
на РСФСР грохнуть.
Как бы
вместо того, чтобы передохну́ть,
пану не пришлось передо́хнуть.Сидоров —
спекулянт,
наш
родной.
Пять пудов крупчатки выжимает рукой одной.
Крупчатку выжимает,
нас крупчаткой дожимает.
Эти самые мешечники —
все равно, что камни в кишечнике.
Как будто от них сытно:
набивают брюхо, —
а с другой стороны
подохнешь от них:
язвой разъедает разруха.
Ничего борец,
хорошо с РСФСР борется.
Поборется еще немного,
порций пять провезет —
и на МЧК напорется.Врангель —
Крым.
Борец шестой.
Встань, народ,
без шапок стой.
Самодержец Гурзуфский.
Ох и страшно!
Уф!
В два счета покорил Гурзуф.
Головка в папахе,
ножки в сафьяне.
Весь гурзуфский народ царем признал —
все гурзуфьяне.
Силенки в нем немного,
да сзади, как пузырь:
его надувают
французские тузы.
Чтобы эта гадина разрастись не могла,
надо бить его,
пока он слабый.
Если
фронт и тыл
сольются друг с другом,
кулак один подымут
и этот кулак хлопнет, —
их императорское величество
обязательно лопнет.
На фронт, братцы! —
Пора драться! Апрелев.
Черт его знает откуда.
Ни черту кочерга,
и ни богу свечка.
Ни в совдеп не посадить,
ни отправить в ВЧК.
Пролетарий — не пролетарий,
капиталист — не капиталист.
Понемногу
перед всеми пресмыкается, как глист.
Я его и брать не хотел:
думаю, — меж большими затрется.
Да уж очень просил.
Я, говорит,
хотя и меньшевик,
да очень уж хочу бороться.
Впрочем, и такой
может быть страшен немножко.
Очень уж приемы недозволенные любит:
так и норовит действовать подножкой.Рекомендации кончены,
этот чемпионат мною собран,
и все эти господа прибыли.
Для чего господа прибыли? Хор голосовГлотки друг другу
перегрызть из-за прибыли.Арбитр.А ну,
бросьте
господам борцам кости.Брошены: корона, огромный золотой и мешок с надписью — «прибыль от империалистической бойни». Схватывается Ллойд-Джордж с Мильераном из-за прибыли, Вильсон с мешочником из-за золота Врангель с паном из-за короны, Меньшевик-рыжий путается у всех под ногами.АрбитрПошло́! МильеранГосподин арбитр,
это вас касается:
остановите Ллойд-Джорджа,
проклятый кусается.ВрангельОтгоните Меньшевика,
под ногами вихляется.Ллойд-ДжорджОй-ой, ой,
что он делает с моей головой! АрбитрТише, захват головы не дозволяется.ПанОстановите Врангеля, грызет за ляжки.АрбитрПустились во все тяжкие.
Ну и грызня!
Загрызут друг друга, —
надо разнять.Свисток. Входит последний борец — Революция.АрбитрРеволюция —
чемпион мира.
Последний выход.
Смотрите, как сразу стало тихо.РеволюцияТоварищ арбитр,
объясните вы:
вызываю всех борцов оных.
Сколько вас на фунт сушеных? Борцы вперебой.ПанЯ не хочу драться.МеньшевикНеинтеллигентное занятие.ВильсонЯ тоже вам не нанятый.МильеранЛезьте вы вперед.Ллойд-ДжорджНет, вы.МильеранНет, вы.ХоромПускай она идет,
она сильней.
Идите, мадам Антанта.Революция схватывается с Антантой и через минуту перекидывает ее, схватив за голову.АрбитрЭто
называется махнуть тур-де-тетом.
А ну-ка,
еще немножко ее
по-красноармейски дожать —
и будет Антанта на лопатках лежать.Оба борца устали. Дожать Антанту трудно.АрбитрНе может побороть
ни эта сторона, ни та.
Перемирие.
Тьфу!
Перерыв на десять минут.
Через десять минут борьба на окончательный результат.АнтантаПерерыв на десять минут?
Едва ли.
Я думаю, меня не на десять минут,
а уж на всю жизнь прервали.Революция уходит, за ней на тачке увозят Антанту.АрбитрПерерыв на десять минут.
Все, кто хочет,
чтоб
красные победили через десять минут,
пусть идут по домам,
а завтра на фронт добровольцами —
и Врангелю шею намнут.
А я
уже
сегодня туда же,
а для скорости
в экипаже даже.

Яков Петрович Полонский

Живая статуя


Распорядителем земных судеб
Мне не дано играть на сцене света
Ваятеля зависимую роль:
Перо — плохой резец; а между тем
Есть образы, которые, волнуя
Воображенье, тяжелы как мрамор,
Как медь литая, — холодны как проза,
Как аллегория…
Гляди, — мне говорит,
Как бы сквозь сон, тревожная моя
Фантазия: — идет или стоит
Та женщина?.. Гляди… не молода…
Но красота, и страсти роковые,
И мысль, и скорбь, а, может быть, и пытка
Оставили на ней свои следы…
Ее лицо, и взгляд, и поступь — все внушает
Любовь, и ненависть, и сожаленье,
И затаенный ужас…
Задыхаясь, Она идет и поражает странной
Необычайностью своей одежды…
На голове ее сияет диадема
Из драгоценных камней и терновый
Венок с Голгофы, перевитый хмелем
И вековыми лаврами; богатства
Всех стран подлунных отягчают
Ей грудь и плечи; — перлы и алмазы,
Мелькают в роскоши ее волос,
И белую опутывают шею,
И прячутся под нитями узора
Пожелкнувших венецианских кружев.
На ней повисла мантия с гербами
Монархий и республик; бархат смят
Порывом пролетевшей бури; — ниже —
Простой ременный пояс, — ниже — складки
Рабочего передника, затем — заплаты,
Лохмотья, — наконец, — босые ноги
В пыли и язвах…
Женщина согнулась
Под страшной ношей: на ее спине,
Как на спине носильщика, железо
И золото, — и брони из булата
(Судов и башен хрупкие щиты),
И ружья, и с патронами мешки, И на лафетах пушки, и кули,
Готовые прорваться, из которых
Чиненые выглядывают бомбы.
Все это ей по росту (колоссальный,
Могучий рост!!)… Но сгорбилась она
Под этой страшной ношей, — осторожно
Ступает, — опирается на меч, —
Им щупает дорогу; — улыбаясь,
С надменным недоверием она
Усталыми глазами, исподлобья,
Глядит вперед, не замечая,
Как на ее широком пьедестале
Несметный рой пигмеев, копошась
И суетясь, ей под ноги бросает
Свои мишурные изделья: — кипы
Нот, никому неведомых, романы,
Забытые стихи, картины, моды,
Фальшивые цветы и статуэтки,
И миллион пудов листов печатных,
Прочитанных сегодня, завтра — рваных…
Они кричат ей: «Дай нам славу!
Дай золота!!» Они грозят ей
И проклинают, или умиленно
Глядят наверх, на блеск ее венцов;
Они над лаврами смеются в венчают Ложь и разврат, кощунствуя, — хохочут,
Или косятся с ужасом на меч,
В дни мира извлеченный из ножен,
Отточенный, как накануне боя,
Косятся и на бомбы, от которых
Кули трещат и рвутся на спине
Босой владычицы, — рабы и королевы.
Она идет, обдуманно скрывая
Загаданную цель; — ей нипочем
Провозглашать любовь, права, свободу
И сокрушать, давить своей пятой
Великодушные надежды и мечты…
Ей и самой мучительно под грузом
Железа, поедающего хлеб,
И золота, питающего роскошь
Иль суету страстей; а между тем
Она гордится ношей, как последним
Плодом ее усилий, как залогом
Грядущей славы. — Ей, согбенной
И устарелой, снится, что у ней
В деснице Божий гром, и что она
Несет грозу на всех, кто смеет
Ей помешать идти, влиять и — грабить.
Ей тяжело… Ни головы поднять
Она не может, ни нагнуться ниже: Она уже не видит неба и
Предчувствует, что все, что соскользнет
С наклона головы ее, она
Поднять не будет в силах, не рискуя
Нарушить равновесие свое
Или упасть… Не дай ей Бог, ступая
По слякоти, споткнуться на своих же
Пигмеев, — быть раздавленной своим же
В железный век железной волей
Сколоченным добром!..
Какой тяжелый,
Не всем понятный образ! Для чего ты
Возник и отпечатался в очах
Души моей!? Зачем мое перо,
Как бы на зло мне, изваяло
Такую статую? Как будто в ней —
Наш идеал! Как будто все должны мы
Брести, согнувшись под ярмом железа
И золота?! И кто из благодушных
Ее поклонников не отвернется
От пораженного своим виденьем
Мечтателя, и кто из них не скажет
С негодованьем: Нет, не такова
Европа, на пути к двадцатому столетью?



Распорядителем земных судеб
Мне не дано играть на сцене света
Ваятеля зависимую роль:
Перо — плохой резец; а между тем
Есть образы, которые, волнуя
Воображенье, тяжелы как мрамор,
Как медь литая, — холодны как проза,
Как аллегория…
Гляди, — мне говорит,
Как бы сквозь сон, тревожная моя
Фантазия: — идет или стоит
Та женщина?.. Гляди… не молода…
Но красота, и страсти роковые,
И мысль, и скорбь, а, может быть, и пытка
Оставили на ней свои следы…
Ее лицо, и взгляд, и поступь — все внушает
Любовь, и ненависть, и сожаленье,
И затаенный ужас…
Задыхаясь,

Она идет и поражает странной
Необычайностью своей одежды…
На голове ее сияет диадема
Из драгоценных камней и терновый
Венок с Голгофы, перевитый хмелем
И вековыми лаврами; богатства
Всех стран подлунных отягчают
Ей грудь и плечи; — перлы и алмазы,
Мелькают в роскоши ее волос,
И белую опутывают шею,
И прячутся под нитями узора
Пожелкнувших венецианских кружев.
На ней повисла мантия с гербами
Монархий и республик; бархат смят
Порывом пролетевшей бури; — ниже —
Простой ременный пояс, — ниже — складки
Рабочего передника, затем — заплаты,
Лохмотья, — наконец, — босые ноги
В пыли и язвах…
Женщина согнулась
Под страшной ношей: на ее спине,
Как на спине носильщика, железо
И золото, — и брони из булата
(Судов и башен хрупкие щиты),
И ружья, и с патронами мешки,

И на лафетах пушки, и кули,
Готовые прорваться, из которых
Чиненые выглядывают бомбы.
Все это ей по росту (колоссальный,
Могучий рост!!)… Но сгорбилась она
Под этой страшной ношей, — осторожно
Ступает, — опирается на меч, —
Им щупает дорогу; — улыбаясь,
С надменным недоверием она
Усталыми глазами, исподлобья,
Глядит вперед, не замечая,
Как на ее широком пьедестале
Несметный рой пигмеев, копошась
И суетясь, ей под ноги бросает
Свои мишурные изделья: — кипы
Нот, никому неведомых, романы,
Забытые стихи, картины, моды,
Фальшивые цветы и статуэтки,
И миллион пудов листов печатных,
Прочитанных сегодня, завтра — рваных…
Они кричат ей: «Дай нам славу!
Дай золота!!» Они грозят ей
И проклинают, или умиленно
Глядят наверх, на блеск ее венцов;
Они над лаврами смеются в венчают

Ложь и разврат, кощунствуя, — хохочут,
Или косятся с ужасом на меч,
В дни мира извлеченный из ножен,
Отточенный, как накануне боя,
Косятся и на бомбы, от которых
Кули трещат и рвутся на спине
Босой владычицы, — рабы и королевы.
Она идет, обдуманно скрывая
Загаданную цель; — ей нипочем
Провозглашать любовь, права, свободу
И сокрушать, давить своей пятой
Великодушные надежды и мечты…
Ей и самой мучительно под грузом
Железа, поедающего хлеб,
И золота, питающего роскошь
Иль суету страстей; а между тем
Она гордится ношей, как последним
Плодом ее усилий, как залогом
Грядущей славы. — Ей, согбенной
И устарелой, снится, что у ней
В деснице Божий гром, и что она
Несет грозу на всех, кто смеет
Ей помешать идти, влиять и — грабить.
Ей тяжело… Ни головы поднять
Она не может, ни нагнуться ниже:

Она уже не видит неба и
Предчувствует, что все, что соскользнет
С наклона головы ее, она
Поднять не будет в силах, не рискуя
Нарушить равновесие свое
Или упасть… Не дай ей Бог, ступая
По слякоти, споткнуться на своих же
Пигмеев, — быть раздавленной своим же
В железный век железной волей
Сколоченным добром!..
Какой тяжелый,
Не всем понятный образ! Для чего ты
Возник и отпечатался в очах
Души моей!? Зачем мое перо,
Как бы на зло мне, изваяло
Такую статую? Как будто в ней —
Наш идеал! Как будто все должны мы
Брести, согнувшись под ярмом железа
И золота?! И кто из благодушных
Ее поклонников не отвернется
От пораженного своим виденьем
Мечтателя, и кто из них не скажет
С негодованьем: Нет, не такова
Европа, на пути к двадцатому столетью?