Я в горы ушел до рассвета: —
Все выше, туда, к ледникам,
Где ласка горячего лета
Лишь снится предвечным снегам, —
Туда, где холодные волны
Еще нерожденных ключей
Бледнеют, кристально-безмолвны,
И грезят о чарах лучей, —
Где белые призраки дремлют,
Где Время сдержало полет,
Стеснили путь хребтов громады.
В долинах тень и дымка мглы.
Горят на солнце Федриады
И клекчут Зевсовы орлы.
Величье тайн и древней мощи
В душе родит святой испуг.
Безгласны лавровые рощи,
И эхо множит каждый звук.
Недавно бедный музульман
В Юрзуфе жил с детьми, с женою;
Душевно почитал священный Алькоран —
И счастлив был своей судьбою;
Мехмет (так звался он) прилежно целый день
Ходил за ульями, за стадом
И за домашним виноградом,
Не зная, что такое лень;
Жену свою любил — Фатима это знала,
И каждый год ему детей она рожала —
Над страшною бездной дорога бежит,
Меж жизнью и смертию мчится;
Толпа великанов ее сторожит;
Погибель над нею гнездится.
Страшись пробужденья лавины ужасной:
В молчанье пройди по дороге опасной.
Там мост через бездну отважной дугой
С скалы на скалу перегнулся;
Не смертною был он поставлен рукой —
Недавно бедный мусульман
В Юрзуфе жил с детьми, с женою;
Душевно почитал священный Алькоран
И счастлив был своей судьбою;
Мехмет (так звался он) прилежно целый день
Ходил за ульями, за стадом
И за домашним виноградом,
Не зная, что такое лень;
Жену свою любил — Фатима это знала,
И каждый год ему детей она рожала —
Девушки-русалочки,
Нынче наш последний день!
Свет за лесом занимается,
Побледнели небеса,
Собираются с дубинами
Мужики из деревень
На опушку, к морю сизому
Холодного овса…
Мы из речки — на долину,
Из долины — по отвесу,
По сточной трубе, пробираясь, сбежала
Змеистая струйка за вал городской.
За валом, по камешкам, чище кристалла,
Катился в долину поток ключевой.
И стала та струйка, к нему припадая,
Роптать, лепетать: я такая-сякая…
Не мало на людях намаялась я,—
Изведала все, даже горечь проклятий…
Прими ты меня, и, клянусь, из обятий
Твоих никогда уж не вырвуся я.
Вперед мой верный конь! Во весь опор лети!
И вихрем день и ночь мы мчались по равнине.
— К любви стремится он. — шептали на пути
Кустарник и трава и ручейки в долине.
Все откликалося на звонкий гул копыт,
И ветер обогнать пытался нас, но тщетно.
Блеснет ли небосвод звездою предрассветной,
Вечерней ли звездой — мой верный конь летит.
Перевод Наума Гребнева
Всегда во сне нелепо все и странно.
Приснилась мне сегодня смерть моя.
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижно я.
Звенит река, бежит неукротимо.
Забытый и не нужный никому,
Я распластался на земле родимой
Басня
Владиславу Александровичу Озерову
Любимец строгой Мельпомены,
Прости усердный стих безвестному Певцу!
Не лавры к твоему венцу,
Рукою дерзкою сплетенны,
Я в дар тебе принес. К чему мой фимиам
Творцу Димитрия, кому бессмертны Музы,
Сложив признательности узы,
Открыли славы храм?
(Фантазия) (Посв. М. Ф. Штакеншнейдер)Там, под лаврами, на юге —
Странник бедный — только ночь
Мог я взять себе в подруги,
Юга царственную дочь.
И ко мне она сходила
В светлом пурпуре зари,
На пути, в пространствах неба,
Зажигая алтари.
Боже! как она умела
Раны сердца врачевать,
И
Я ехал к Ростову
Высоким холмом,
Лесок малорослый
Тянулся на нем:
Береза, осина,
Да ель, да сосна;
А слева — долина,
Как часто, бросив взор с утесистой вершины,
Сажусь задумчивый в тени дерев густой,
И развиваются передо мной
Разнообразныя вечерния картины!
Здесь пенится река, долины красота,
И тщетно в мрачну даль за ней стремится око;
Там дремлющая зыбь лазурнаго пруда
Светлеет в тишине глубокой.
По темной зелени дерев
Зари последний луч еще приметно бродит,
О колокол воли, гуди из лазури,
От горных высот, от кавказских громад,
Греми, как гроза, как гудение бури,
Чтоб гордый тебя услыхал Арарат.
Могучее слово бунтующей мести,
Свой гнев расширяй, как враждующий стан,
Народам неси веселящие вести,
Чтоб грозный союз был, как стяг, златоткан.
(Из Ламартина)
Как часто, бросив взор с утесистой вершины,
Сажусь задумчивый в тени древес густой,
И развиваются передо мной
Разнообразные вечерние картины!
Здесь пенится река, долины красота,
И тщетно в мрачну даль за ней стремится око;
Там дремлющая зыбь лазурного пруда
Светлеет в тишине глубокой.
По темной зелени дерев
Юная дева прошла по сей спокойной долине: никто не знал, откуда она; никто не мог разсказать ея повести. Ее можно было уподобишь прелестному цветку, который буря оборвала, или одному из тех легких призраков, которые мы видим во сне: таким же огнем блистали бродящие глаза ея, также прозрачны были члены ея тела.
Когда всматривался кто в поблекшее лице ея, тотчас она его закрывала изсохшею рукою и поспешно уходила. Напрасно мы сострадали ея страданиям! напрасно хотели о ней пещись: чем больше желали удержать ее и приютить от зноя и дождя, тем скорее она спешила удалиться.
Если кто называл по имени собачку ея, она начинала песнь унылую, и песнь сия, казалось, была сложена девою, которой сердце сильно было огорчено; и всегда она тянула припев песни таким диким голосом, что можно было подумать, что пение было не обыкновенное и принадлежало сей деве, тихой и смиренной
И вдруг она вздрагивала и озиралась вокруг, как будто бы кто гнался за нею, как будто бы ей снова вспадала мысль, оживлявшая в памяти все ея горести. Она благословляла тот час, который призывал ко сну всех жителей селения, ибо любила бродить по холмам, поросшим волчцами и чабром, столь же свободно, как ветерок перелетный.
Что говорила, что пела она—во всем отзывалось, что она некогда была нежно любима, но напрасно у нее спрашивали, зачем она бродит, и от чего так печальна. Видно было, что собачке своей дала она имя, пробуждавшее ея страдания: по только небу известно, чем сердце ея так поражено.
Давно уже странница прошла по сей спокойной долине, и никто не узнал, откуда она и никто не может расказать ея повести. Никто не скажет, так ли и теперь, как прежде, отвергает она руку, простершую ей на помощь, и возвратился ли си разсудок, и счастлива ли она с тем, о ком плакала…. или отдохнула в могиле. С Фр. С<омов>.
Глубокой ночи на полях
Давно лежали покрывала,
И слабо в бледных облаках
Звезда пустынная сияла.
При умирающих огнях,
В неверной темноте тумана,
Безмолвно два стояли стана
На помраченных высотах.
Всё спит; лишь волн мятежный ропот
Разносится в тиши ночной,
Всяк ищет лучшего, на том основан свет;
И нужен иногда к терпенью нам совет.
В Сибире холодно, в Китае больше преют,
И люди то сносить умеют.
Но, Муза, далеко меня ты занесла:
В Китае побывать, и побывать в Сибире
Подале, нежели отсюда в Кашире,
И надобно туда дорогам быть по шире.
Поближе я найду в пример такой Осла.
Мужик, пастушья ремесла,
Знать, солнышко утомлено:
За горы прячется оно;
Луч погашает за лучом
И, алым тонким облачком
Задернув лик усталый свой,
Уйти готово на покой.
Пора ему и отдохнуть;
Мы знаем, летний долог путь.
Везде ж работа: на горах,
Георгию Золотухину — во имя его яркое.
Соловей в долине дальней
Расцветает даль небес.
Трель расстрелится игральней,
Если строен гибкий лес —
Цивь-цинь-вью —
Цивь-цинь-вью —
Чок-й-чок.Перезвучально зовет: Ю.
Наклонилась утром венчально.
Близко слышен полет Ю.
(На реке Тойме)
В лесах, замкнувшихся великим, мертвым кругом,
В большой прогалине, и светлой, и живой,
Расчищенной давно и топором, и плугом,
Стою задумчивый над тихою рекой.
Раскинуты вокруг по скатам гор селенья,
На небе облака, что́ думы на челе,
И сумрак двигает туманные виденья,
И месяц светится в полупрозрачной мгле.
Она склоняется под тяжестью страданья
И колыбельному напеву тихих вод,
Полна отчаянья, полна очарованья,
Младую грудь свою послушно отдает…
Из глубины реки недвижной и кристальной
Навстречу ей звучит мелодией печальной
Незримой лютни звон, с журчанием волны
В серебряный напев чудесно сочетаясь,
И грустно льется песнь средь чуткой тишины,
И дева внемлет ей, сквозь слезы улыбаясь…
В Кутаисе и подле, в окрестностях,
Где в долинах, над склонами скал,
Ждут развалины храмов грузинских,
Кто бы их поскорей описал...
Где ни гипс, ни лопата, ни светопись
Не являлись работать на спрос;
Где ползут по развалинам щели,
Вырастает песчаный нанос;
Мрачны горы, покрытыя тучами,
Все ущелья наполнила мгла,
Завладела провалами, кручами
И на дне пропастей залегла.
Неба нет; с его мантией звездною
Оно скрылось и света не льет;
Я стою над какою-то бездною,
Тьма ночная растет и растет…
Глубже, глубже во мрак укрываются
Ребра скал и обрывы стремнин,
(Посвящ. П. М. Ковалевскому)
На заоблачных горах,—
На холодных высотах,
Родила меня та мгла,
Что с земли к звездам плыла;
Но,— пригретый выше туч
Лаской божьего луча,
Я растаял в чистый ключ
И, едва-едва журча,
Роюсь змейкою живой
И
Здесь осень светлая и тихая стоит.
У нас, на севере, теперь зима уж скоро,
И северных лесов угрюмый, строгий вид
Багряною листвой не утешает взора.
Цветов и певчих птиц давно уж в чащах нет,
И гулко каждый звук по чащам раздается…
В полураскрытый верх деревьев грустно льется
(ФАНТАЗИЯ).
(Посв. М. Ѳ. Штакеншнейдер).
Там, под лаврами, на юге,
Странник бедный, только ночь
Мог я взять себе в подруги,—
Юга царственную дочь.
И ко мне она сходила
В светлом пурпуре зари,
Последним сияньем за лесом горя,
Вечерняя тихо потухла заря;
Безмолвна долина глухая.
В тумане пустынном клубится река,
Ленивой грядою идут облака,
Меж ними луна золотая.
Чугунныя латы на холме лежат,
Копье раздроблено, в перчатке булат,
И щит под шеломом заржавим;
Вонзилися шпоры в увлаженный мох,
Мы на крутом остановились спуске,
Там, где упрям дороги поворот,
А склоны скользки и тропинки узки.
Невольно медлит робкий пешеход.
Спускается, за столбики хватаясь.
То вслух бранясь, то втайне усмехаясь,
Он еле подвигается вперед.
Он вдруг долину взором обведет
И замолчит. И хорошо вздохнет.
А перед ним отчетливей и шире
Бург Нидек в Эльзасе; о нем поют былины.
В былые годы жили в том, бурге исполины.
Теперь он весь разрушен, пустыня вкруг него.
Из грозных великанов ужь нет ни одного.
Раз дочери владыки гулять пришла охота.
Она с веселой песнью выходит за ворота,
Спускается в долину с родных своих высот, —
Узнать ей любопытно, кто там, внизу, живет.
«Отчего ты плачешь,
Глупый ты Медведь?» —
«Как же мне, Медведю,
Не плакать, не реветь?
Бедный я, несчастный
Сирота,
Я на свет родился
Без хвоста.
Памяти гр<афа> Ф. Л. Соллогуба
По долине меж гор
Лунный луч пробрался мне в окно.
Выходи, выходи на простор!
Что за сон, не заснуть все равно.
Ярче светлого сна, наяву
Вся долина в сиянье лежит.
Никого, никого я с собой не зову,
Пусть один водопад говорит.
О сыне Меркурия милом поведай мне, Муза,
О том козлоногом, двурогом любителе песней,
Который с лесистого Пинда, дев пляшущих хору
Послушный, нисходит, когда от утесов кремнистых
Его призывают, мохнатого пастбищей бога,
Веселого, коему милы и холмы дубравны,
И горные дебри, и хладные кáмней вертепы.
Беспечный, он бродит туда и сюда в крутоярах;
То нежится сладко в прохладе реки среброструйной,
То, с скáлы на скалу шагая над пропастьми, странник
На пути из Назарета
Встретил я Святую Деву.
Каменистая синела
Самария вкруг меня.
Каменистая долина
Шла по ней, а по долине
Семенил ушастый ослик
Меж посевов ячменя.
Тот, кто гнал его, был в пыльном
В излучине долины сокровенной,
Там, где блестит под рощею поток,
Стояла хижина, смиренный
Покоя уголок.Эльвина там красавица таилась, —
В ней зрела мать подпору дряхлых дней,
И только об одном молилась:
«Все блага жизни ей».Как лилия была чиста душою,
И пламенел румянец на щеках —
Так разливается весною
Денница в облаках.Всех юношей Эльвина восхищала;