Из бездны отдаления,
Искатели земли,
Встают, как привидения,
Немые корабли.
И мачтами возносятся
Высо́ко в небеса,
И точно в битву просятся
Седые паруса.
В Бездне задуманный, в Небе зачатый,
Взявший для глаз своих Солнце с Луной,
Скрывший в себе грозовые раскаты,
Льдяные срывы и влагу и зной,
Знавший огней вековые набаты,
Праздник разлитья созвездий и рек,
Страстью ужаленный, Бездной зачатый,
Я — Человек.
Там, где тела—колдующий убор
И многократность долгаго наследства,
Не может быть вполне невинным детство,
И бездну бездн таит девичий взор.
Смотри, есть безконечный разговор
Земли с Луною, в силу их соседства,
И мы всегда ведем, от малолетства,
С земным минувшим многосложный спор.
Дева днесь высочайшаго,—
Из колодца воды зачерпнув, из колодца миров глубочайшаго,—
Нам рождает,—Его,
В бездне бездн—одного,
Нам нельзя без кого,
Возлюбившаго нас и сладчайшаго.
„Дева, Дева“, поет вышина,
Не Жена,
„Дева, Дева“, ответствуя, кличет вертеп,
И вскрывается лед, содрогается склеп,
Дева днесь высочайшего, —
Из колодца воды зачерпнув, из колодца миров глубочайшего, —
Нам рождает, — Его,
В бездне бездн — одного,
Нам нельзя без кого,
Возлюбившего нас и сладчайшего.
«Дева, Дева», поет вышина,
Не Жена,
«Дева, Дева», ответствуя, кличет вертеп,
И вскрывается лед, содрогается склеп,
Сердца к сердцам, и к безднам кличут бездны.
В ночи без слов к звезде поет звезда.
И зов дойдет, но, может быть, тогда,
Когда звезда — лишь гроб себя железный.
Прекрасен полог Ночи многозвездный,
Но жизнь творит лишь там, где есть вода.
Когда ж она иссохла навсегда,
Звезда — лишь знак изящно-бесполезный.
Но дикий ужас преступления,
Но искаженныя черты,—
И это все твои видения,
И это—новый—страшный—ты?
В тебе рождается величие,
Ты можешь бурями греметь,
Из бледной бездны безразличия
Извлечь и золото и медь.
Но дикий ужас преступления,
Но искаженные черты, —
И это все твои видения,
И это — новый — страшный — ты?
В тебе рождается величие,
Ты можешь бурями греметь,
Из бледной бездны безразличия
Извлечь и золото и медь.
Я был в таинственных чертогах
Зачарования собой,
Молчит там стража на порогах,
И говорит полночный бой.
Лишь только в полночь, в час созвездный,
Пробьют старинные часы,
Я вижу там, над звездной бездной,
Встают две равных полосы.
Эти звоны, антифоны, в царствии Твоем,
То на правом, то на левом клиросе поем.
Клирос — крылос, по-простому назовем его,
Тут — обилье, это — крылья духа Твоего.
Два их, два их, влево, вправо, царственный полет,
В нас — Твоя святая слава, голос Твой поет.
Ранним утром дух восходит ввысь по степеням,
Все равно мне, человек плох или хорош,
Все равно мне, говорит правду или ложь.
Только б вольно он всегда да сказал на да,
Только б он, как вольный свет, нет сказал на нет.
Если в небе свет погас, значит — поздний час,
Значит — в первый мы с тобой и в последний раз.
Если в небе света нет, значит умер свет,
Лес забыт. Лишь сад пред нами,
Он с высокими стенами.
Год придет, и год уйдет,
За железными вратами
Здесь мы тешимся цветами,
Мы мудреными замками
Возбранили чуждым вход,
Братья наши — вечно с нами,
Сестры наши — здесь, пред нами,
Пенны чаши за пирами,
Мы плыли по светлой вечерней воде,
Все были свои, и чужого нигде,
А волны дробились в своей череде.
Живые они, голубые.
Играли мы веслами, чуть шевеля,
Далеко, далеко осталась земля,
Бел Сокол — названье того Корабля.
Кто алмазы расцветил?
Кто цветы дал? — Звездный Гений,
В час рождения светил,
Горсть сверканий ухватил,
И обжегся от горений,
От живых воспламенений,
Исходивших из горнил.
Он обжегся, усмехнулся,
Все ж, сверкая, содрогнулся,
Пламень взятый уронил.
В начале времен
Везде было только лишь Небо да Море.
Лишь дали морские, лишь дали морские, да светлый бездонный вкруг них небосклон.
В начале времен
Бог плавал в ладье, в бесприютном, в безбрежном просторе,
И было повсюду лишь Небо да Море.
Ни леса, ни травки, ни гор, ни полей,
Ни блеска очей, Мир — без снов, и ничей.
Бог плавал, и видит — густая великая пена,
Там Кто-то лежит.