О свобода! Ты больше не будешь
Босиком по болотам ходить:
Наконец получила ты право
И чулки, и сапожки носить.
И хорошую, теплую шапку
Ты получишь от добрых людей,
Чтобы в зимние дни не могла ты
Как-нибудь отморозить ушей.
Забился в угол свой испуганно ханжа;
Тиран, который проклят целою страною,
Смутился в этот миг, от ужаса дрожа,
Пред именем Руссо, произнесенном мною.
Не смешивай с его ученьем, в наши дни
Безумств мечтателей, бушующих в тревоге;
Свободою Руссо не называй стряпни,
Которой потчуют все наши демагоги.
Заполз в свою нору со страхом иезуит,
И деспот на гнилом престольчике дрожит,
Трясется у него коронка с головою —
Ведь произнесено Руссо названье мною.
Но куколку, что есть для мистиков божок,
За знамечко Руссо не принимай, сынок,
И не воображай ты, что Руссо свобода —
Суп, демагогами варимый для народа.
Из «Романцеро»
Вздымалося море, луна из-за туч
Уныло гляделась в волне.
От берега тихо отчалил наш челн,
И было нас трое в челне.
Стройна, недвижима, как бледная тень,
Пред нами стояла она.
На образ волшебный серебряный блеск
Порою кидала луна.
Прогремела гроза и ушла наконец,
Улеглись безпокойные толки,
И Германия — этот ребенок большой,
Ждет веселой торжественной елки.
Только счастьем семейным живем мы теперь;
Все, что̀ выше его, то опасно;
Снова ласточка мира вернулась домой,
Где и прежде жилось ей прекрасно.
«Как царь Фараон, не желаю топить
Младенцев я в нильском течении;
Я тоже не Ирод-тиран; для меня
Противно детей избиенье.
«Пускай ко мне дети придут; я хочу
Наивностью их усладиться,
А с ними и щвабский ребенок большой
Пускай не замедлит явиться».