Есть какая-то грусть и тоска неизбывная в русских деревьях,
Есть какая-то боль затаенная в их бесконечной печали.
Даже в пору расцвета о чем-то грустит безнадежно напев их.
Ни о чем? Может быть, но едва ли, едва ли.
Разве день, разве ночь беспокойно дрожат и трясутся осины?
Разве мало проплакали вербы, склонясь у безмерной дороги?
Разве радость ольхе сторожить болота и провалы трясины?
И зачем так нахмурены ели и сосны молитвенно-строги?
Отчего, равнодушные к веснам, дубы зеленеют лениво?
Отчего так таинственно липы молчат, как веками молчали?
Напялил крыжовник зеленые шапки.
Вчера я в ольховом лесу, у ручья,
Нарвал золотистых калужниц охапку
И первого слышал в кустах соловья.
О как его голос с заметной тревогой
Слабел, обрывался, стихал на верхах!
Ну что ж! поизмаялся , бедный, дорогой,
Устал, не обжился на новых местах.
Успеет распеться. А все ж отчего-то
Теперь в голосах соловьев недочет,
Заглянула осень в синие оконца,
В синие оконца лиственного свода
И пошла, шатаясь, пьяная от солнца,
Пьяная от солнца, ладана и меда.
Алыми губами прикоснулась к веткам,
Прикоснулась к веткам клена и рябины,
Расцветила росы по жемчужным сеткам,
По жемчужным сеткам ранней паутины.
Когда в апреле холода,
Известно ль вам, кто их виновник?
В такие дни цветет всегда
Наш нелюдим – лесной терновник.
И всякий раз, из года в год,
Я бьюсь над странною загадкой:
Зачем лишь в стужу он цветет,
От всех других цветов украдкой?
Посмотришь – будто белый рой
Передохнуть присел на иглы,
Утром тонкие мережки
Занавесили окно.
Кто просыпал по дорожке
Бело-ярое пшено?
Кто, беспутный, среди ночи
Шумно до свету плутал? –
– Помнишь, стрекот был сорочий,
И закат был темно-ал?
В сизых охабнях бобровых
Гости мчались на базар,
Какое утро! какие дали!
Сегодня праздник: вы угадали.
Вы угадали его по солнцу,
По голубому в листве оконцу,
По тихим росам, по белым бликам,
По алым макам и павиликам.
А я заметил его, не зная,
По нашей встрече, моя родная,
По нашим юным счастливым взглядам,
По нашим теням, скользящим рядом,
Жемчугом ландышей луг оторочен,
Воздух прозрачен и звонок.
Кто вам сказал, что я зол и порочен?
Я – как ребенок.
Хочется бегать, набегаться вволю,
Детским рассыпаться смехом.
Хочется к полю, отзывному полю
Мчаться за утренним эхом.
Каждый листочек как будто отточен:
Гляньте, как зелен и тонок!
Зима покончила с побелкой
Двора и сада. До утра
Метели ткут на посиделках.
Как мед, тягучи вечера.
В сенях мороз катает в кадке
Блины, оладки изо льда.
Спешит старик. Уж снятся Святки
Зеленым елкам у пруда.
Сломался пост. Еще немножко,
И не во сне, а наяву
Поравнялось с тыном поле.
Пахнет пивом желтый хмель,
Отлежался серп на воле
И вызванивает трель.
Грому нет. Дожди в отлучке,
И до вечера с утра
Бродят яловые тучки,
Нынче те же, что вчера.
Каждый Божий день – подарок.
Вот горох стучит в стручке,
Со двора метель давно
Чисто вымыла зерно,
Щука двинула хвостом –
И на речке ледолом.
Март, поводьями звеня,
Взмылил пегого коня,
Конь косится и храпит,
Брызги бьют из-под копыт,
Скинул шапку белый пень,
По дорогам – гудовень,
Замолкли осы над ожиной.
Отголубел на поле лен.
С последней стаей журавлиной
Послал весне земной поклон.
Грущу. А в куче палых шишек,
Подняв игльчатую гать,
Пыхтит с натуги красный рыжик:
Э, да у вас тут… благодать!