Дом стоит у Токаревской кошки.
В берег бьет здесь взмыленный прибой,
Брызгами швыряется в окошко
Океанский ветер штормовой.
Корабли выходят из Босфора,
В дым на миг окутавши Скрыплев.
И спешат с уловом свежим в город
Легкие моторки рыбаков.
Все здесь мне любимо и знакомо —
Вся родная гавань на виду,
Погасло солнце. Сумрак серый
На землю пал. Сгущалась мгла.
Сердца блестящих офицеров
Она тоской обволокла.
Слезливо свечи оплывали
И отражались в зеркалах.
Как будто все здесь пребывали
На собственных похоронах.
И даже бешеным азартом
Не растопить в сердцах печаль.
Рыбы, чайки, флаги и фрегаты,
Женщины, драконы, якоря.
Красками восхода и заката
Сложные орнаменты горят.
Я смотрю на боцмана Петрова,
Притая насмешку и восторг.
Кем, в каких портах татуирован
Он от головы да самых ног?
Боцман, выражений не жалея,
Говорит мне, ус седой грызя:
Невольно сожалея о потере,
Смотрю я на гранитный пьедестал.
На нем в зеленом Первомайском сквере
Чугунный возвышался адмирал.
Он под своим родным приморским небом
Портовых склянок слушал перезвон.
Что перельют его в предметы ширпотреба,
Конечно, не догадывался он!
О, чьими это дерзкими руками
Низвергнут он? Кого в том обвинить?
Я люблю твое гордое имя,
О тебе хочу песни петь.
Населенный людьми молодыми,
Никогда ты не будешь стареть.
Мест красивых на свете много,
Но такое — только одно.
Синий рейд Золотого Рога
Никогда мне забыть не дано.
Не могу не любить я город,
Где родился и где я рос.
У самого большого океана,
Окутанный туманом, как плащом,
Подставив грудь ветрам и океанам,
Стоит мой город. Мокнет под дождем.
Здесь с сопок многоводные потоки
Стремительно вливаются в залив.
Ты — самый лучший город на востоке,
Ты даже в слякоть, город мой, красив.
Все ж гостя дальнего встречая у порога,
В тот миг, когда он якорь отдает,
Соплаватели! Старые друзья!
Нас море бурное сроднило!
Нам дружба руки сединила,
Что крепче, кажется,—нельзя!
Знакомы мы с весельем и трудом.
На вахтах мерзли. Песни пели.
Мы вместе пили, вместе ели,
И кубрик был—наш общий дом.
Друг. Обопрись рукой на кабестан.
Зажмурь глаза. И вновь припомни,
Влажный ветер дует с океана,
Волны лижут скалы и песок.
Я шагаю с другом-капитаном
По твоим холмам, Владивосток.
Вдоль одетых в сталь, бетон и камень
Берегов родной моей земли,
Украшая ложе вымпелами,
Гордые проходят корабли.
Под форштевнем вспенены буруны,
Остается город за кормой.
Воды остался лишь глоток
В его пробитой пулей фляге.
Уже под утро он залег
За обомшелым пнем в овраге.
Кипела ярость в голове,
И воля к жизни — тверже стали,
Но к окровавленной траве
Бессильно руки прилипали.
Он обнял землю.
Землю-мать.
Текла здесь речка Обяснений.
Лесной истоптанной тропой,
Сюда пятнистые олени
Из чащи шли на водопой.
А страшный хищник полосатый
К прыжку готовился в кустах.
И отражался свет заката
В его расширенных зрачках.
Орлы приморские парили,
Над речкой крылья распластав.
Его я только дважды видел близко,
Запомнив навсегда суровые черты.
И десять лет спустя к подножью обелиска
Принес не знавшие садовника цветы.
Цветы росли на склонах Дадяньшаня,
И только в тех местах я их срывал,
Где Следопыт, как говорят преданья,
Когда-то становился на привал.
А в удэгейском стойбище далеком
Седой старик мне дал большой букет:
В тот день он записал в блокнот
Лишь три коротенькие строчки:
«Переходили речку вброд.
На ивах лопаются почки.
Жизнь пробуждается кругом…»
Всю мысль не вылив на бумагу,
Через минуту он с полком
Ушел в последнюю атаку.